ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Джон МАВЕРИК


Содержание раздела

КАНИКУЛЫ НА ТОМ СВЕТЕ

Окончание. Начало здесь

.............................................

— Вы знаете, я там никогда не бывал. Но говорят... я имею в виду те, кто туда заглянул и вернулся... что он напоминает... ну, что-то вроде этой «маленькой фермы».

— Да? — Фредерик метнул взгляд на экран, но ухватил только самый хвостик плывущих по черному фону титров. — Жалко, кончилась. Надо было внимательнее смотреть. А я все отвлекался, размышлял о том о сем. Сейчас и не знаю, что там было.

— Хотите, я расскажу вам содержание предыдущих серий? — предложил де Клод.

Фредерик кивнул и закрыл глаза.

Серий оказалось ровно столько, что даже при сжатом пересказе хватило до конца дня. Вечером Фредерик принял душ и надел чистое белье. Вытащил из-под койки чемодан и сложил в него личные вещи: зубную щетку и пасту, теплый свитер — уже порядком засаленный и провонявший потом, тапочки и расческу. «Тибетскую книгу мертвых» повертел в руках и протянул де Клоду:

— Вам нужна?

— Мне-то зачем? — изумился практикант. — Я пока не собираюсь умирать.

— Все там будем, рано или поздно, — пожал плечами Фредерик и швырнул книгу в чемодан. — Я готов. Пошли?

Они спустились по лестнице — в почти кромешной темноте горели только красные лампочки пожарной сигнализации да бегущие зеленые человечки аварийных выходов — и сели в припаркованный у ворот тюрьмы трехдверный форд. Город струился широкой стеклянной рекой, отражая лохматые звезды фонарей, и длинные тени машин, и зеленые маячки светофоров.

— У нас есть немного времени? — спросил Фредерик. — Я бы хотел прогуляться в последний раз по набережной. Люблю ночное море.

— Я бы рад, — извинился де Клод, — но мы опаздываем. Ваш поезд уходит через одиннадцать минут. Вот, это вам, — придерживая одной рукой руль, он порылся за пазухой и протянул фон Мерцигу запечатанный конверт.

— Что это?

— Ваш билет. Я остановлюсь перед зданием вокзала, а дальше — ступайте сами. Платформа один дробь «в», отправление в час пятнадцать. Вы не заблудитесь. И — счастливого пути.

К удивлению Фредерика, перрон оказался ярко освещен, и на нем столпились красавцы — как на подбор. Старые, скрюченные, полупарализованные. Кособокий старик волочил за собой блестящую ленту капельницы. Высохший, как щепка, желтый карлик — а может, просто измученный болезнью ребенок — прыгал на одной ноге. Вторую заменял неумело подобранный протез. Люди, про которых забыла смерть, а жизнь — вот уже много лет, как отвернулась, и все, что им осталось, — это самим притащиться на вокзал и ехать до конечной станции.

— Имейте в виду, — предупредил фон Мерцига неулыбчивый проводник, — что на станции Тотендорф обратных билетов не продают. Если не купите сейчас — то назад не вернетесь.

— Я знаю, — обреченно согласился тот.

— Конечно, это ваше личное дело. Просто вы такой молодой, что я подумал...

— Я еду не по своей воле, — перебил его Фредерик. — Скажите, а море в Тотендорфе есть?

— Понятия не имею. Наверное, есть — но только для тех, кто погиб в кораблекрушении.

— Погибнуть в кораблекрушении я уже не успею, — вздохнул фон Мерциг. Ему хотелось рассказать всем и каждому о своей беде, но проводник махнул рукой: «Иди дальше» — и Фредерик поплелся в купе.

Сунул чемодан под полку и сел, опершись локтями на откидной стол и тревожно вглядываясь в сонную электрическую муть опустевшего перрона. Поезд даже не вздрогнул, но картинка в окне вдруг расплылась, исказилась — и словно чей-то гигантский язык слизнул ее со стекла. Мимо потекли смутные пейзажи: промзоны и новостройки, черные сады, озаренные луной полянки, железнодорожные будки. Как будто не поезд ехал, а пространство-время омывало его, как морские волны песчаный мол. Потом темнота сгустилась. Фредерик опустил стекло, и влажный ромашковый ветер хлестнул его по лицу, точно скрученное жгутом полотенце.

«Смерть пахнет ромашками, лавандой и диким укропом. Броситься в ее объятья — все равно, что стать пассажиром ночного поезда, — вспомнились ему слова тюремного философа. — Скорого поезда Гамбург-Тотендорф... А я-то думал, что это метафора. Но, похоже, парень знал, куда едет». Фредерик не знал, и, как ни пытался вызвать в памяти образ «маленькой фермы», ничего не получалось.

Сколько часов прошло — не известно. Фон Мерциг то спал, то просыпался, пока в глаза ему не ударил мягкий свет прорезавших черноту огней. Белый, желтый, голубой, серый и красный. Но это не были огни шести Лок. Бледным искусственным снегом переливалась витрина привокзального кафе-мороженого. Сдобной желтизной светилось окно булочной-пекарни. Перламутрово-серые лужи на мокрой от дождя платформе полнились неяркими ночными бликами. Тускло-рубиновыми и звездно-синими блестками семафоров подмигивала темнота впереди поезда. Скользко, будто вытащенная из воды рыба, трепыхалась на ветру зеленая вывеска: «Добро пожаловать в Тотендорф».

 

КАНИКУЛЫ НА ТОМ СВЕТЕ

Мелкая рябь вокруг поплавка казалась разноцветными конфетными фантиками, дрейфующими вниз по реке. Лукас и красивая золотоволосая девочка по имени Лаурин сидели на берегу с удочками, уплетая за обе щеки «грустные» бабушкины пирожки. Вкусно хрустела на зубах прожаренная в масле корочка, а чернично-малиновая начинка таяла на языке, растекаясь солоноватым привкусом печали.

Вместе с ягодами или вареньем бабушка умела закатать в кусок сдобы целую палитру эмоций. Из-под ее перепачканных мукой рук выходили «веселые» ватрушки, «сердитые» кулебяки, «задорные» или, наоборот, «капризные» блины, «пугливые» маковки, «добродушные» слоеные булочки. Особенно Лукасу нравилось замешивать для бабушки тесто, а потом смотреть, как она ставит в духовку обмазанные яичным желтком белые шарики, которые тотчас начинают расти и подрумяниваться, как антоновские яблоки. У такой выпечки вкус получался особенным. Как если бы двое людей увидели один и тот же сон, а проснувшись — догадались обо всем и улыбнулись друг другу.

Но с тех пор как бабушка умерла и переселилась в Тотендорф, она пекла только «грустные» пирожки. Может быть, из-за дяди Фредерика, который все время около нее крутился. Раньше они жили как кошка с собакой. Даже еще хуже, потому что собака и кошка иногда могут поладить, а люди, если поссорились — ни за что. А после смерти стали не разлей вода. Куда одна — туда и другой. Лукас этой метаморфозы не понимал, но спросить бабушку не получалось — стоило ему открыть рот, а Фредерик уже тут как тут.

— Вкусные пироги, Лук, у твоей бабули, но мне после них всегда плакать хочется, — сказала Лаурин, тонкими пальцами заправляя под заколку мягкую прядь. Кисть у нее бледная, прозрачная, и чуть вздернутый нос в палевых веснушках. — Маму вспоминаю. Так соскучилась по ней... Нет, конечно, я хочу, чтобы она подольше жила, но иногда все равно завидую девочкам, у которых здесь мамы. Вот, как у Лизы или у Софи.

— Лиза — это ты про мою кузину? — спросил Лукас.

— А ведь точно, Лиза Бредов — твоя кузина! — догадалась Лаурин. — Вы с ней похожи. У обоих — брови кустиками.

— Да ну, — обиделся Лук, — и вовсе не так. Я на папу похож, а дядя Морис — мамин брат.

— А у меня и папы нет, — вздохнула Лаурин.

Лукасу нравился Тотендорф. Совсем не такой, как описано в одной глупой книге о городе-призраке. Если вблизи вокзала, где столпилось несколько высоких домов, он еще напоминал астеничный провинциальный городок, то уже в трех минутах ходьбы становился деревня деревней. По улицам бродили не приведения и скелеты, а люди из плоти и крови. Во дворах лаяли настоящие собаки. Трава кишела кузнечиками — живыми и трескучими. Но сейчас — то ли от этих слов Лаурин, то ли от бабушкиного «грустного пирожка» — Лукасу сделалось очень тоскливо и очень жалко девочку. Захотелось подарить ей что-нибудь красивое или, в крайнем случае, смешное, но у него ничего с собой не было, кроме тростниковой дудочки и зашитого в подкладку обратного билетика. («У вас билеты в два конца, смотрите, не потеряйте, — предупредил их с мамой проводник. — Иначе домой не вернетесь. На станции Тотендорф обратных билетов не продают».) Лукас извлек из кармана дудочку и протянул Лаурин.

— Это тебе, подарок. Мне дядя Фредерик выстругал. Подлизывается. А мне от него ничего не надо.

Лаурин поднесла дудочку к губам, таким жестом, как будто собиралась не играть на ней, а пить через нее, как через соломку, пряный солнечный воздух. Звук получился таким же — пряным и солнечным, будто птица в прибрежных камышах пробормотала что-то в забытьи.

— Что, не любишь дядю Фредерика?

— Не-а, — мотнул головой Лукас. — Он то сказки рассказывает, то свистелки мастерит, а у самого глаза, как у лисы.

— Это не свистелка, а тростниковая флейта. Спасибо, Лук. Погоди, я тоже хочу тебе что-то подарить. Вот, — и на ладонь мальчику легла блестящая полупрозрачная рыбка, сплетенная из тонких трубочек.

— Вау! Сама сделала? Из чего это?

— Из капельницы, — застенчиво ответила девочка. — У меня таких штук много, вот и плету из них.

— Откуда они у тебя?

Лаурин снова вздохнула и, переложив удочку в левую руку, правую повернула тыльной стороной вверх и показала Лукасу. Голубая веточка сосудов вся была усеяна багровыми точками и вздулась огромным синяком.

— Меня кололи, вливали всякие лекарства, от которых тошнит и волосы выпадают. Я болела сильно. Такая слабая стала и такая чудная. Мне года в три медвежонка резинового подарили. Я ему сразу нос откусила — ну, потому что маленькая была — а потом очень его боялась. Как увижу — так сразу пугаюсь и плачу. Так вот, я после операции стала похожа на того медвежонка. Да еще и голова лысая, как колено. Вставать совсем не могла, и от каждого глотка воды рвало. А здесь поправилась и волосы опять отросли. Только синяки остались от капельницы. И еще... ты ведь, наверное, знаешь, как тут у нас все устроено?

— Нет, а как?

— А так, что если ты, например, разбился, то тебе всюду самолеты видятся, хотя другие их совсем не замечают. Если собака загрызла, то всюду встречаешь собак. А если утонул, то дом твой стоит на низком берегу, и река все время разливается и его затопляет. Что тебя убило, то за тобой и ходит, как цыпленок за наседкой. Понятно?

— Ага, — почесал в затылке Лукас. — А почему так?

— Никто не знает, почему. Ханс Хоффман считает, что это как бы напоминание, что мы мертвые. Ну, чтобы не впадали в иллюзии. А соседка моя говорит, что это карма.

— Карма? — Лукас нахмурился и сдвинул брови — отчего они и вправду сделались похожи на кустики сухой травы — и слегка прищелкнул зубами, словно пытаясь разгрызть непонятное слово. Но то оказалось крепким орешком.

— Ну, страхи всякие и грехи... Так она говорит. Вот и я... ладно бы только капельница, из нее игрушки разные делать можно... а то как взгляну на себя в зеркало — так сразу пугаюсь. Вроде я опять такая стала, как до операции — красивая, но что-то во мне не верит, что я опять такая, и каждый раз мне того мишку безносого показывает.

Эх, зря она это рассказала! Потому что теперь и Лук увидел, как заволоклось мутной пеленой голубое зеркало неба и серебряные пушинки облаков превратились в бурые сгустки тумана. Солнце замерцало и распалось на мириады огненных столбиков — точь-в-точь как те свечи, которые Лук ставил в церкви за упокой бабушкиной души. Лаурин превратилась в искалеченного резинового мишку с золотыми кудряшками света вместо волос.

Но, вместо того чтобы отшатнуться, он крепко взял ее за руку и держал, пока ее глаза не наполнились солнцем.

— Ты самая красивая девочка в мире, честно-честно. Знай это и ничего не бойся, ладно?

Лаурин улыбнулась сквозь слезы, а все вокруг мигнуло и снова сделалось настоящим.

— Я тебе нравлюсь, да?

— Нравишься.

— Очень-очень?

— Очень-очень.

— А мы поженимся, когда вырастем?

— Да ты что! — Лук даже рассмеялся от удивления. — Как мы можем с тобой пожениться, когда ты мертвая, а я живой?

— А вот и не так! — возразила Лаурин. — Если ты здесь, с нами, значит, ты тоже мертвый!

— Я не мертвый, — запротестовал Лук и, опустив руку в карман, хрустнул зашитым в подкладку билетиком. — Я к бабушке приехал. На каникулы.

БАБКИНО ЗОЛОТО

Фредерик фон Мерциг никогда раньше не верил в христианский ад. Если же думал о нем, то представлял себе что угодно: чертей, котел с кипящей смолой, горячие сковородки — но не грядки с морковкой, не бесконечное утро, умытое сладковатым розовым туманом, не чокнутую бабку, грозящую ему с террасы костлявым пальцем. Краски — тяжелые и насмешливые — раздражали глаза. Пот капал с бровей и струился по щекам, как слезы, разъедая кожу. Противно ныла поясница. Каждый день, от зари до зари, Фредерик гнул спину в огороде Элизы Бредов, в то время как его собственный участок зарастал крапивой и лебедой.

Что-то исказилось в сознании фон Мерцига, потому что и прошлое, и настоящее он воспринимал теперь как череду бесконечных унижений. Арест, допросы, суд. Его сегодняшнее жалкое существование. Фредерику чудилось, что весь Тотендорф потешается над ним, тогда как в действительности никого не интересовал ни он сам, ни его позорная — как ему казалось — страсть к фрау Бредов.

Нет, это не было сексуальным влечением. Даже самый отчаянный извращенец не соблазнился бы высохшими, как мощи, прелестями мерзкой старушенции. В голове и сердце Фредерика перемешалось столько всего, что ни один психолог не сумел бы выделить ничего путного из такого коктейля: стыд, обида, отвращение, бессилие, страх и угрызения совести. В отсутствие Элизы Бредов он страдал — не мог ни есть, ни спать, ни даже посидеть пять минут спокойно, а только бегал, как затравленный зверь по комнате или лежал ничком на постели, до судорог в челюстях кусая угол подушки. Потом не выдерживал и, проклиная всех и вся, отправлялся к ней — ненавистной теще брата Леона. Перекапывал грядки, сажал овощи, выпалывал сорняки, собирал яблоки в саду — надо отдать должное старой ведьме, она пекла с ними очень вкусные пирожки, — таскал воду из колодца. Что еще? Да все, что бабка ему поручала, то и делал. Ни в одной просьбе отказать не мог или не смел — он и сам толком не понимал, что толкало его на это добровольное рабство. Поздно вечером возвращался домой, без сил валился на кровать и — ворочался до утра, думая о фрау Бредов. Вспоминал, как она лежала в гробу, вся в белых кружевах и с желтой астрой на груди, с молитвенно сложенными черепашьими руками — сосредоточенная, строгая. Фредерик не сомневался — она знала, кто ее убил. Впрочем, если даже и не знала тогда, то сейчас догадалась. Он и не отнекивался — в Тотендорфе такое не скроешь. Поэтому, встречая ненароком кого-нибудь из соседей, каждый раз угрюмо опускал глаза. Стыдно, когда люди наказывают тебя за преступление. Стыдно вдвойне, когда после смерти ты наказываешь сам себя и ничего не способен с этим поделать.

Его муки начались с первых шагов по мокрой железнодорожной платформе, когда на вывеске парикмахерского салона он вместо фамилии «Брюггер» по ошибке прочитал «Бредов». Имя взорвалось в мозгу каскадом воспоминаний, ассоциаций и рефлексий. Фредерик споткнулся и выронил чемодан, не в силах сдержать стона. К счастью, перрон был пуст, и первое столкновение с озлобленной совестью прошло без свидетелей. Кое-как он отыскал на одной из глухих поселковых улочек пустой — и как будто ждущий его — дом. Холодный и черный, без света в окнах. Но в маленькой горнице стены пахли настоящим деревом, а постель оказалась застелена чистым бельем. Не раздеваясь, Фредерик скользнул под одеяло и скорчился в темноте, пытаясь унять разыгравшееся воображение. Тщетно. Искусанный злыми мыслями, точно клопами, он провел кошмарную ночь, а утром — ни свет ни заря — отправился на поиски Элизы Бредов. Искать пришлось недолго. Фон Мерцига вело странное, пробудившееся несколько часов назад сверхчеловеческое чутье. Стоило ему завидеть вдалеке знакомую старческую фигуру — и сердце так остервенело заколотилось, как будто вот-вот погнет ребра или, наоборот, само расплющится о них, словно поролоновый мячик. Вот так некогда уверенный в себе парень Фредерик фон Мерциг превратился в пришпиленную булавкой муху и — как ни крутился на ней, как ни дрыгался — освободиться не мог. Не то чтобы старуха специально им помыкала, но и сочувствия не выказывала. Видела его состояние и принимала как должное. Что заслужил — то и получаешь. За тяжкий потогонный труд кормила вишневым киселем, черным хлебом и гороховым супом, от которого у Фредерика болел живот. Поесть дома он не успевал, да и не из чего было готовить. Отчаявшись, фон Мерциг кидался из крайности в крайность. То пытался дерзить — но бабка одним взглядом ставила его на место. То из кожи вон лез, чтобы задобрить невольную мучительницу. Рассказывал ей за обедом смешные истории из прошлой жизни, нахваливал ненавистный суп. Когда у старухи гостил восьмилетний внук Лукас, Фредерик выстругивал для мальчика тростниковые дудочки, сворачивал оригами да мастерил парусники из лоскутов брезента и сосновых щепок. Он изо всех сил старался быть хорошим, но Элиза Бредов по-прежнему смотрела сурово, а Лукас дичился и, стоило Фредерику отвернуться, показывал ему из-за спины кукиш.

Ленивое бледно-желтое солнце переползло в зенит, и фон Мерциг, наконец, выпрямился, постанывая и перепачканной в земле ладонью растирая позвоночник. Время обеда. Как ни горек батрацкий хлеб, но есть хочется. Аккуратно положив мотыгу рядом с грядкой, Фредерик сполоснул руки в бочке и прошел на кухню, где уже хлопотала у плиты фрау Бредов.

— Проголодался, милок? — приветствовала она его. — Садись, бери хлеб, сейчас супчику налью.

Фредерик со вздохом опустился на табуретку.

— Чтой-то ты, сынок, бледный, аль захворал?

— Вздор, — отозвался Фредерик и тяжело навалился локтями на стол. — Кто тут хворает?

— Может, винца? — хитро прищурилась бабка. — По стаканчику? Домашнего.

— Это можно, — Фредерик впервые за все утро улыбнулся. Криво, уголком рта — но тем не менее. — Так я принесу из погреба, фрау Бредов?

— Сходи, сходи. У тебя ноги молодые. Только в чуланчик под лестницей не заглядывай, лады? Опасно там.

— Да ладно, понял уже, — проворчал фон Мерциг и, бурча себе под нос: «Тоже мне, комната Синей Бороды», поплелся в погреб.

Про «опасность в чулане» бабка твердила ему чуть ли не каждый божий день. Сперва Фредерик просто принял ее слова к сведению и обошел стороной неприметную, поросшую красным и бурым мхом дверку. Что ему, в конце концов, других проблем не хватало? Однако чем упорнее вдалбливала старуха фон Мерцигу свою заповедь, тем сильнее разгоралось в нем любопытство. Что же там такого страшного под лестницей? Вот и сейчас у входа в погреб он замешкался, опасливо дотронулся двумя пальцами до теплой латунной ручки и навострил уши. В чулане царила тишина — странная, не сплошная. Как будто там, за моховой дверцей, горел огонь, или распускались цветы, или еще что-то, столь же тихое, но значимое происходило.

Сегодня ручка казалась более теплой, чем всегда, — почти горячей. Фредерик в который раз спросил себя, что нагревает ее изнутри, но повернуть не решился. Проклятая совесть лишила его воли, сделала безобидным, как ягненок, и робким, точно пятилетний малыш. Как бы плохо ему ни было, он боялся сделать лишний шаг, чтобы не стало хуже. Фон Мерциг скользнул взглядом по лохматому мху, по черным, тронутым гнильцой доскам и только тут заметил, что из щелей между ними выбивался слабый золотистый свет. Как будто что-то жгучее и яркое распирало дверь изнутри. Фредерик подставил руку, и крошечный золотой жучок спланировал ему на ладонь. Круглое пятнышко света — размером не больше одноцентовой монеты и неуловимое наощупь — которое почему-то отчаянно захотелось положить в карман. Вот просто захотелось и все.

Фредерик недоверчиво покачал головой и проследовал дальше — в погреб. Вместо вина он взял бутылку яблочного шнапса. Думал, старуха заартачится, но та разлила шнапс по стаканам и подмигнула Фредерику.

— На здоровье.

— Шутите, фрау Бредов, — заулыбался фон Мерциг, которому алкоголь ударил в голову. Говорят ведь, что у трезвого на уме... Вот и Фредерик не сдержался. — А скажите-ка, фрау Элиза, что у вас там в чулане — горячее и светится? Никак неопалимая купина?

— Почти, — вмиг помрачнела бабка. — Это, милок, то золото, за которое ты меня жизни лишил. Кровавые деньги и на тот свет за человеком следуют. Да только в руки не дадутся никому, а тебе — особенно.

— А зачем вы их в чулане держите?

— Говорю тебе: опасно. В них жадность твоя, милок, осталась, в этих деньгах, они от этого нагреваются сильно. С каждым часом все больше и больше, пока все дурное из них не выйдет. Сейчас уже, поди, как солнечная плазма — что хошь насквозь прожгут. Кабы не были такими горячими, дочери бы с внуком отдала, а так — не могу, — ответила Фредерику старуха и, видя, как блестят его глаза, добавила. — Ты, милок, однажды согрешил, остерегайся грешить дважды. Не наступай на те же грабли — если первый раз огрели по лбу, то теперь — вышибут мозги. Не для тебя это золото, не твое, и твоим не станет. Запомни. Не суйся туда — лихо будет.

Фон Мерциг задумался. Крепко. Не то чтобы он не верил старухе — для чего ей врать? Но мысли его то и дело возвращались к заветной дверке и крутились возле нее, как голодные осы. «Ну, насчет плазмы бабка, положим, загнула, — размышлял Фредерик, выдергивая из жирной почвы очередной сорняк — одуванчик с длинным, словно шнурок, корнем. — Даже если нагреваются. Ну, и пусть. Большие деньги всегда руки жгут, но это не значит, что их не надо иметь. Подумать только — у полоумной бабки в чуланчике хранятся все сокровища семьи Бредов. Золото! Бриллианты! Старинные монеты! Это же целое состояние!» Фон Мерциг распалял свое воображение. Он не знал точно, что именно спрятано у старухи под лестницей, но слышал, что Бредовы когда-то были сказочно богаты.

«Чудесно. И зачем тебе это все? — одергивал он сам себя. — Что ты с этим золотом делать собираешься? Правильно она сказала: согрешил раз — удержись второй».

Он крепился, а все-таки нет-нет да и пройдет мимо дверцы в чулан, и остановится, чтобы слегка огладить мох ладонью. Золотое сияние все интенсивнее пробивалось из щелей, и казалось таким мягким, таким безопасным, таким желанным. Все-таки воровство — не столь большой грех, как убийство. Да, Фредерик искренне раскаивался, что отравил фрау Бредов. К жизни любой твари — а уж тем более человека — надо относиться с почтением, это он усвоил очень хорошо. Но деньги? Для чего они мертвой старухе? В Тотендорфе золото — что трава: цены не имеет.

А ему, Фредерику, оно для чего? Сумеет ли он подкупить проводника, чтобы тот посадил его в поезд без обратного билета? А если нет — то не пойти ли ему просто по шпалам, прочь из Тотендорфа, и тогда рано или поздно рельсы выведут его в мир живых? Паспорта у него нет, но за деньги можно купить и паспорт, и новое имя. Фон Мерциг мужественно боролся с собой, но искушение оказалось слишком велико.

Он стал бродить ночами возле дома Элизы Бредов и, как бы невзначай толкнув ногой дверь, убедился, что она не заперта. Старуха спит и не слышит шагов ночного гостя. Он не причинит ей зла. Он ни одному человеку на свете больше не причинит зла, только возьмет немного для себя — того, что все равно никому не нужно, а ему даст шанс. Последний. Он постарается использовать его во благо себе и другим.

«Фрау Бредов, простите меня», — прошептал Фредерик и, глубоко вдохнув, как собравшийся нырять пловец, повернул латунную ручку. Скрипнули петли. Задымился вмиг почерневший мох. Дверца распахнулась легко, точно падающая под напором воды плотина, и в ту же секунду из чулана хлынул такой жгучий, едкий, словно кислота поток, что несчастный Фредерик даже не успел вскрикнуть. Пару мгновений он еще видел ослепительный белый свет, а потом горячая масса залила ему мозг — и если бы в это мгновение от него оставалось хоть что-то способное анализировать и рассуждать, он понял бы, для кого и зачем была написана «Тибетская книга мертвых».

Призрак моей любвиДом на краю мира Маленькое волшебство — Каникулы на том свете —
Можно я вырасту деревом?Ночь непрощения Большая глубина. Послание снега
Таракан разумныйЧерная собака Я и мои злые гномикиЖелтые бабочки
В моем погребе кто-то живетМаленький музыкантРазноцветный снег
Сказки для АлексаКелевНа краю степи
Танец осенних исчезновений

Содержание раздела — Рассказы — СказкиМиниатюрыКрупная прозаСтихи

Альманах 1-09. «Смотрите кто пришел». Е-книга в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1,8 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

что такое недостойный наследник

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com