ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Джон МАВЕРИК


Содержание раздела

БОЛЬШАЯ ГЛУБИНА

Блеклый, с искорками слюды пляж к полудню раскалился добела. Пестрые зонтики, полотенца и соломенные подстилки выцвели до тусклой серости, а цепочки следов на песке налились жаром, точно козьи копытца ведьминым зельем. Марек любил играть в тени мольберта. Песок там был не такой горячий

не кусал за пятки и не слепил глаза. Мальчик просеивал его сквозь пальцы, выбирая мелкие ракушки, крабьи клешни и обломки хитиновых панцирей. Иногда попадались высушенные солнцем кусочки морских звезд и даже целые маленькие рыбки — длинные и тонкие, как иглы. Последних Марек аккуратно складывал в пластиковое ведерко, чтобы потом, добежав по раскаленному берегу до моря, залить водой в надежде, что они отмокнут и поплывут. Он еще не понимал, что смерть живых существ необратима.

Порой, отрываясь от игры, малыш запрокидывал голову и смотрел на маму — молодую женщину в полосатом купальнике и накинутом на плечи коротком полотенце, стоящую у мольберта с кистью в руке.

Они много путешествовали вдвоем — все недолгие четыре года марековой жизни прошли в пансионатах и гостиницах — и всегда, сколько мальчик ее помнил, мама рисовала. Амстердам акварельными красками, промышленные виды Саарланда — резкими карандашными штрихами, Флоренцию — пастелью. У каждого пейзажа свой тон, своя техника, своя цветовая гамма — учила она. Художник — это тот, кто видит, а не тот, кто умеет держать кисть.

Адриатическое море мама писала маслом — горячей, жадной палитрой. Оно всегда получалось разным: на рассвете тонуло в мягких золотых облаках, днем переливалось и жарко горело, как расшитая самоцветами парча, а ночью становилось хрупким и серебряным, словно покрывалось тонким ледком лунного света. Оно казалось таким ровным, что Мареку хотелось прокатиться по нему на коньках.

Нарисованная водная гладь уходила за горизонт, тогда как настоящая упиралась в каменную дамбу. Отгороженный со всех сторон залив был раем для малышни — мелкий, пронизанный солнцем и необыкновенным, звенящим ощущением радости. Крошечные волны — скорее озерные, чем морские — никого не пугали: стоя по пояс в теплой воде, дети ловили их ладонями, точно своевольных бабочек.

Мама почти не купалась и ни на шаг не отходила от мольберта, заслоняя его собой от ветра и солнца, словно боялась, что соленый бриз сдует картину с холста или лучи закрасят ее желтизной. Порой она перекидывалась парой фраз с подругой — рассудительной и ленивой дамой средних лет, которая на пляже всегда читала «Frankfurter Allgemeiner».

 

— Зря ты, Карина, его отпускаешь. Смотри, заберется на дамбу и свалится, не дай Бог. Там — большая глубина.

Мама качала головой и задумчиво улыбалась.

 

Не упадет. Марек — мальчик разумный.

 

Это в четыре-то года? — возмущалась подруга. — Или сколько ему? Маленький он у тебя еще — понимать. За ребенком следить надо. Эх, Карина...

Марек, который как раз выковыривал из найденной ракушки — продолговатой и витой, снаружи зеленовато-бурой, как замшелый камень, а внутри перламутровой — сухие останки моллюска, навострил уши. Все слова были ему знакомы, кроме двух — большая глубина. Вернее, даже так — громко и уважительно: Большая Глубина. Марек, лишь недавно начавший постигать тайны письменного алфавита, понимал, что не иначе, как с заглавных букв следует писать имя таинственного чудовища, обитавшего в море за дамбой. Огромное и бесформенное, оно притаилось недалеко от беззаботного пляжа и, как и всякое чудище, пожирало упавших в его когтистые лапы маленьких непослушных детей.

А может быть, и не лапы, а клешни или щупальца, как у крабов или осьминогов. До вечера Марек размышлял, пытаясь представить себе его облик. Похоже ли оно на спрута? На крокодила? На большую хищную рыбу? На акулу или на рыбу-пилу? Всех этих животных мальчик знал по картинкам из букваря и детской книги стихов.

В книжках для малышей редко описывается настоящая опасность, поэтому страха Марек не испытывал. Только любопытство.

Засыпая на узкой гостиничной кровати, он слушал голос моря, не теплого и ласкового моря залива, а того, другого, враждебного и незнакомого — резкие, сухие, как щелчки материи на ветру, удары. Это бились друг о друга и о дамбу злые волны. Это говорила с Мареком Большая Глубина.

Он — впервые — проснулся раньше мамы, и помог ей упаковать в холщовую сумку ящичек с красками, крем от загара, фрукты и полотенца. Никогда еще мальчик так не мечтал об утреннем походе на пляж.

«Я только посмотрю одним глазком и уйду. Она меня не тронет, — подбадривал себя Марек, словно крошка Енот, решивший обороняться от того, кто сидит в пруду, улыбкой, а не палкой. Я не упаду, я большой».

Дамба оказалась широкой, как дорога. Под ногами скрипела мелкая галька, приятно щекоча босые ступни, и даже кое-где выбивались из щелей между камнями бледные травинки.

Ему вдруг подумалось, что мама сейчас — далеко-далеко, так далеко, что не докричаться, в гладкой нарисованной вселенной, где от берега до неба всего пара нетерпеливых мазков. Марек повел плечами, стряхивая внезапно налипший на спину — вместе с пропитанной потом футболкой страх, и, опустившись на четвереньки, глянул вниз. Он не увидел ничего особенного. Никаких чудовищ. Ни спрутов, ни акул, ни крокодилов... только мутная серая вода, слегка клубящаяся, будто мыльно-порошковая пена в стиральной машине. И, как эта самая пена, она крутилась и тягуче перекатывалась, затягивая в темную воронку. Манила, звала, всматриваясь в испуганные зрачки ребенка мерцающим взглядом Медузы Горгоны и, подобно волшебной дудочке Крысолова, выманивала из него детство.

Марек свешивался все ниже и ниже, из последних сил цепляясь за грубый камень, за чахлые стебельки, так, что зелень и бетонная крошка оставались под ногтями. Его размытое отражение, покачиваясь на волнах, как линялая тряпка, казалось, пытается схватить мальчика за волосы и утащить — нет, не на дно, потому что дна у этой бездны не было и быть не могло — а в бездонную глубь. Он чувствовал, как холодные мысли его морского двойника заползают под кожу, смешиваются с его собственными ребяческими фантазиями и вытесняют их, вливаясь в сердце, как в пустой сосуд.

Назад, по широкой дамбе, брел уже совсем другой Марек — переродившийся, хоть и внешне очень похожий на прежнего, но серьезный и повзрослевший, с Большой Глубиной в глазах. Слева, со стороны пляжа, до него доносились визг, смех и веселые голоса, а справа взлохмаченное ветром темно-оливковое море простиралось — как на маминых картинах — до самого горизонта.

ПОСЛАНИЕ СНЕГА

Это случается примерно раз в двадцать — двадцать пять лет в феврале-марте, когда снег тяжел и мокр, а месяц вмерзает по ночам в стылое небо, чтобы с первыми лучами солнца рассыпаться ледяной крупой. Когда звезды горят, как масляные лампады, а наст отражает вертикальные лучи фонарей, отчего город выглядит призрачным дворцом с иллюзорными световыми колоннами, подпирающими тусклые зимние облака. Тогда в небесах открываются какие-то шлюзы, и все, что копилось там для нас, низвергается на землю.

Стояла промозглая середина зимы. Снег то выпадал, то растекался мутной жижей, намывая на края тротуаров мелкий сор: прошлогодние листья, травинки, сливовые косточки, скорлупки от орехов и раскисшие окурки. Поэтому чем чаще он выпадал-таял, тем грязнее становились улицы. Но вдруг резко подморозило, серо-бурая каша затянулась блестящей коркой льда — неожиданно белой и нарядной, словно накрахмаленная скатерть.

После работы я зашел в церковь. Как раз по пути от нашей строительной фирмы до моего дома есть уютная часовенка. Не взывал к Богу, а просто постоял, глядя на крошечные «жертвенные» огоньки, выставленные на жестяном подносе свечи, пока на душе не посветлело. В церкви время другое. Вернее сказать, его там нет — времени в нашем обычном понимании, а есть прошлое, настоящее и будущее, сжатые в одно мгновение. Не знаю, возводят ли храмы специально в подобных местах, или молитвы верующих настолько изменяют пространство, но ощущение такое, будто находишься в густом, скрученном воронкой желе. Если отключить все мысли, крепко зажмуриться и сосредоточиться на возникающем где-то на задворках сознания теплом сиянии — то можно, наверное, вплыть в эту воронку и слиться с Абсолютом, или постичь какую-то невыразимую, скрытую от обычных людей истину, или умереть. Но я никогда не поддавался соблазну и удерживался иногда на самом краю. Умирать мне пока нельзя. Дети — маленькие, без меня пропадут.

Обычно, покидая церковь, я чувствую себя, как поднявшийся из морских глубин подводник. Восприятие двух совершенно разных стихий происходит на всех уровнях, от самого простого — осязательного — до высшего психического. Но в тот вечер все было иначе. Я вышел на свежий воздух — такой морозный и чистый, что в носу засвербило — и догадался, что все еще нахожусь внутри воронки. «Начинается», — подумал, вглядываясь в темно-лиловый с легким посеребрением небосвод, яркий и словно разбухший от переполнявших его соков. Как будто весь городок, а может быть, и весь мир превратились в одночасье в спелый, готовый лопнуть плод.
Я видел легкие, точно снежинки, искры, которые то здесь, то там вспыхивали среди небесного серебрения — и знал, что это. Мне уже пришлось один раз пережить такое — в раннем детстве — и я помнил дрожащие, как в ознобе, плечи матери, ее лицо, перекошенное волнением и озаренное почти религиозным экстазом, и еще десятки таких же взволнованных лиц вокруг. А перед этим — свое пробуждение в освещенной зеленым светом ночника комнате, когда мама вытащила меня из теплой постели, удивленного и перепуганного, и трясущимися руками одевала. Я тогда не очень ясно понимал, что происходит и зачем надо куда-то спешить ночью, в холод и темноту. В небе еще раз сверкнуло, и к моим ногам упал скатанный трубочкой листок. Я смог разобрать покрывавшую его тоненькую наивную линеечку, словно это была страница из обычной школьной тетради. Нагнувшись, я подобрал его и торопливо развернул. Пробежал глазами. Нет, не то, не мне, увы... но по телу вдруг прокатилась cоленая волна, словно каждая его клеточка беззвучно заплакала — то ли от радости, то ли от боли, то ли от того и другого сразу. На пальцах остались бледные чернильные пятна и смутный запах талого снега.

Дети еще не спали. Лина дремала в кресле перед телевизором, закутавшись до пят в мохнатое одеяло, так что только косички торчали да зажатый в кулачке пульт. Мориц рисовал. Они — верткие, черноголовые, как уточки-нырки — сейчас казались похожими на усталых, разомлевших на печке котят.

Собирайтесь! — скомандовал я, неопределенно кивнув на черное, в белых разводах инея — ни дать ни взять, гравюра на серебре — окно. — Там... письмо от мамы.

Сын вскочил, роняя карандаши, дочка пробормотала что-то вроде: «Bernd der Brot, новая серия, больше не покажут», а я схватил обоих в охапку и потащил в прихожую. Мориц сам натянул куртку и ботинки. Лину одевал я. Теплые рейтузы. Сапожки на меху. Шубка. Шапка. Пуховый платок вокруг шеи — обернуть два раза, чтобы не продуло. А варежки где? Потеряла в садике? Ладно, Бог с ними, засунь руки в кармашки.

Скорее, малыши, скорее на улицу! У подъезда и дальше по Мариенштрассе, до городского скверика и на Дудоплац столпились люди — растрепанные и простоволосые. Стояли, жадно вытянув руки, запрокинув головы. Небо над городком вращалось и мелькало, точно в калейдоскопе, так что рябило в глазах. Оно побелело от падавших листков — клетчатых и разлинованных, аккуратно сложенных и скомканных наспех — но редко какие долетали до земли. Их тут же ловили на лету и читали лихорадочно — одни вслух, другие сдавленным шепотом, третьи пробегали взглядом, но обязательно до конца. Ни одно послание снега не должно растаять непрочитанным, кому бы оно ни было адресовано.

«Дорогие! Как вы там без меня? Очень-очень страшно было вас оставлять, но я верю, что вы сильные, справитесь. Я вас всех люблю, помните об этом и ничего не бойтесь!»

«Фрэнк, мне искренне жаль, что так получилось. Не вини себя — это моя ошибка, не твоя. Если бы переиграть все сначала, то можно было бы... но все равно ничего не поделаешь. Будь счастлив. Поцелуй за меня Эрику. P. S. Умирать не страшно. Совсем не так, как я думал».

«Ханс! Держись, мальчик, все проходит и это пройдет. Береги сестру. Перебери коробки из-под обуви, те, что стоят в чулане. Я припасла там кое-что для вас. Моника! Ни в коем случае, не бросай школу. Ваша бабушка».

Так хотелось увидеть острый, «птичий» почерк Иланы, неуверенно, словно на бегу выведенное имя «Цедрик». Хоть бы строчку одну прочесть, написанную ее рукой. Дети вцепились в полы моего пальто.

Что пишет мама?

Она пишет, что любит нас, — я хватал записки, торопливо разворачивая, всматривался в исчезающие буквы. Пальцы горели, вода текла в рукава.

Чужие имена, чужие судьбы. Общая для всех боль. Кто хоть раз испытал такое, тот никогда не забудет — как это бывает, когда сотни людей на улицах превращаются в одного, скорбящего по сотням потерянных близких. Как толпа становится единым существом со множеством ушей и глаз, и во все эти глаза и уши вливаются целые потоки слов утешения и поддержки, неиссякаемые реки любви. Нет, не реки, а настоящие водопады низвергаются с небес на землю — бесконечной любви тех, кто ушел, к тем, кто остался.

Призрак моей любвиДом на краю мира Маленькое волшебствоКаникулы на том свете
Можно я вырасту деревом?Ночь непрощения — Большая глубина. Послание снега —
Таракан разумныйЧерная собака Я и мои злые гномикиЖелтые бабочки
В моем погребе кто-то живетМаленький музыкантРазноцветный снег
Сказки для АлексаКелевНа краю степи
Танец осенних исчезновений

Содержание раздела — Рассказы — СказкиМиниатюрыКрупная прозаСтихи

Альманах 1-09. «Смотрите кто пришел». Е-книга в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1,8 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Смотрите подробности диски прома 17 тут.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com