ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Джон МАВЕРИК


Содержание раздела

РАЗНОЦВЕТНЫЙ СНЕГ

рассказ

 

«...Я уверен, во всем виноват химический завод. Тот самый, под сенью которого приютился наш забытый Богом промышленный поселок Ведельскирхен. Первое, что мне вспоминается из детства, это разрывающие беспомощно-нежную голубизну весеннего неба трубы, огромные, антрацитно-блестящие. Окутанные зловещими клубами ядовито-радужного дыма. Они казались мне тогда чем-то само собой разумеющимся, как детская песочница под окном или заваленный осколками битого кирпича и поросший чахлой травой школьный дворик.

Что там производили — не знаю. Красители? Пластмассы? Я никогда этим не интересовался. Завод воспринимался как данность, нечто вроде Нагорной проповеди Иисуса или мифа о сотворении мира. Даже нет, мир сотворялся в кои-то веки, а завод был сейчас, и раньше, и всегда будет, такой же черный, непостижимый и страшный. Его гигантское туловище тянулось на многие километры, плотным полукольцом стискивая хрупкий оазис человеческой жизни. Давя и сжимая покрытый тонкой паутинкой улиц островок, блистающий по ночам зелеными звездочками фонарей и теплыми искрами окон — крошечное зернышко во чреве громадной механической черепахи.

Каждую зиму у нас выпадал разноцветный снег. Вы мне не верите? Я вам покажу фотографию городского парка. Он весь утопает в сугробах, ярких, точно по ним расплескали акварельные краски. Синие, красные, желтые — в глазах рябит. Целый парк разноцветного снега. Мальчишками мы любили лепить из него снежки. Даже на команды разбивались по цвету: группа «красных» против группы «зеленых».

Откуда нам было знать, что нормальный снег должен быть белым, а эти химические выбросы не просто вредны — опасны?

Почему я родился таким, как вы думаете? Я вам покажу фотографию: моя беременная мать по колено в изумрудном снегу. Почти как в траве, вот только не трава это, ох, не трава! Жесткий на вид, глянцево блестящий, точно навощенная бумага, мохнатыми гусеницами притаившийся на неподвижных ветвях утонченно-кокетливых лиственниц. Крохотными светлячками мерцающий на отворотах шубки беззаботно смеющейся женщины, на ее темных, распавшихся по плечам волосах — зеленый снег.

Она брала его в руки, моя мать, подносила к лицу, вдыхала его жгучие испарения. Он таял на ее беззащитных ресницах, мутно-зелеными слезами стекал по щекам, оставляя на них дымящиеся чернильные дорожки.

Я обязательно покажу вам эту фотографию, пожалуйста, напомните мне!..»

 

 

Любопытно... хм. На этакое чудо, пожалуй, стоит посмотреть. Я бегло пролистываю лохматую папку с историей болезни, в нее вложены фотоснимки, но беременной женщины в зеленом снегу ни на одном из них нет. Так же, как и городского парка. Значит, не показал. А был ли мальчик?

Разглядываю выпавшую на стол фотографию пациента. Болезненно тонкие черты лица, прилипшая ко лбу прядь черных волос, взгляд тревожно-испуганный. Или затравленный? И улыбка — странная, униженная, ее неприятно видеть, а еще неприятнее представлять на лице живого человека. Кажется, где-то я его уже встречал, этого Дикси.

Впрочем, не удивительно: он не вылезает из больниц. У меня не очень хорошая память на лица, мне проще узнавать людей по голосам. Но лицо Дикси чем-то «цепляет», его трудно забыть.

Я кладу фотографию рядом с исписанными круглым каллиграфическим почерком листками, так, чтобы видеть ее во время чтения. Как будто разговариваешь с человеком и слышишь его голос. Хотя как раз голоса-то я не помню, мне придется выдумывать его самому. Какая разница, мы все равно постоянно выдумываем, даже самих себя, а что уж говорить про других?

 

 

«...Я отравился еще до своего появления на свет. Посмотрите на меня повнимательнее, кто я такой? Я мутант. Урод, тварь, которую следовало убить сразу после рождения. Может быть, с первого взгляда и не заметно, но это так. Не истеричная патетика и не кокетство, а печальная констатация факта: Реджинальд Дикси явился на планету людей не таким, как все. Внешне похожим, но начиненным иными импульсами, инстинктами, мыслями... да если бы дело ограничивалось только субъективными ощущениями! Не обещаю, что сумел бы приспособиться, ведь чувства — не пустая мишура, их не заметешь, как мусор под ковер. С ними приходится жить: давить их, маскировать, прятать от чужих глаз, как нечто постыдное. Задыхаться от них, не находящих выхода и грозящих каждую секунду разорвать твое хрупкое сердце на тысячу грязных, окровавленных лоскутов.

Это очень больно, когда разрывают сердце. Хотя и не приметно, оно ведь сокрыто внутри. И кому какое дело, что там у тебя в груди: целый орган или его ошметки. Лишь бы ты сам вел себя тихо и не оскорблял никого своей непохожестью на нормальных людей.

Но мне повезло меньше. У меня не было шанса ни приспособиться, ни мимикрировать, даже ценой собственного маленького счастья. Даже втоптав в грязь самого себя. Моя непохожесть чисто физическая, и с этим ничего нельзя поделать. Уродство, которое вызывает отвращение, а потому должно быть наказуемо. Неприлично человеческому существу быть таким, как я...»

 

 

Я вглядываюсь в фотографию Дикси и незаметно пожимаю плечами. Уже почти знаю, что последует дальше. Ну и что, хочется мне сказать. К чему столько слов? Думаешь, ты один такой? Ошибаешься, приятель. И не надо все валить на разноцветный снег. На необычный, красивый, сотканный из сверкающего дыма и замерзших капелек воды — снег.

Чтобы получить что-то разноцветное, достаточно пропустить белый свет сквозь стеклянную призму. Поймай карманным зеркальцем солнечный луч, направь его в кусочек стекла — и радуга ляжет у твоих ног. Вот в чем весь фокус, дружок. Все так просто.

 

 

«...Странно, но даже мои родители ничего не замечали. Или вели себя так, как будто не замечают? Они одевали меня как мальчика и воспитывали как мальчика, совершенно не считаясь с тем, что я не только мальчик, но и девочка тоже. Они надеялись загнать ее в угол — мою внутреннюю девочку — чтобы сидела там и не высовывалась. Не путалась бы под ногами. Может быть, умрет... Тогда останется путем несложной операции скорректировать физическое уродство — ведь обоеполость это уродство, да еще какое — и все, проблема решена. Я сказал, «несложная операция»? Нет, очень сложная, после такой, наверное, не выживают.

Но откуда моим родителям было знать? Они меня даже к врачу ни разу не водили. То есть водили, конечно, но по другому поводу. Неужели они в самом деле ничего не видели? Меня всегда воспитывали как мальчика...»

 

 

Я представляю себе Дикси маленьким, играющим в песочнице возле дома. Вертлявым, черноголовым мальчишкой, с руками и ногами, вечно покрытыми синяками и царапинами. Или, наоборот, грустным тихоней, гуляющим с мамой за ручку по припорошенному... ну, пусть химическим снегом зимнему парку. Или бегающего наперегонки с собственной тенью по солнечному, поросшему желто-белыми ромашками полю. Хорошие картинки.

К сожалению, мое воображение тут же перескакивает, и я вижу крошечную девочку — лет четырех или пяти — сидящую в темном чулане на грязном полу. Она тихо плачет, уткнув подбородок в колени и сжавшись в тугой комок, не плачет даже, а бессильно всхлипывает. У нее тоже лицо маленького Дикси, а глаза похожи на валяющиеся в пыли монетки — серые, потускневшие, давно не видевшие света. Она знает, что никто не придет на помощь, не простит, не оправдает, не поймет. Жестоко? Да, жестоко. Зачем ее заперли в этом ужасном месте, куда и тусклый блеск свечи не проникает сквозь плотные глиняные стены? Зачем мы запираем самих себя?

Не отворить ли дверь — я размышляю — и не выпустить ли узницу туда, где по червонным крышам домов растекается зыбкое золото и высыхают от холодной росы ромашки на лугу. Нет, слишком поздно.

 

 

«... Вы мне не верите, да? Отчего-то последнее время, когда я пытаюсь рассказать о себе, мне никто не верит. А ведь врачам достаточно меня осмотреть, чтобы убедиться, что я говорю правду. Но они не хотят, почему?

Все, что произошло со мной, произошло на самом деле, даже самое неприятное. О, в моей жизни было много неприятных и постыдных вещей, иногда настолько, что потом хотелось зарыться с головой в песок или надавать самому себе пощечин. Если бы это могло хоть что-то исправить...

Но были и моменты красоты, настолько нестерпимой, что при виде нее не знаешь, плакать тебе, или смеяться, или кричать на весь мир. Когда кажется, что еще немного — и ты будешь способен на все, например, летать, как дети во сне. Хотя, почему только дети? Я до сих пор летаю во сне, точнее, не летаю, а падаю. Бесконечно, как птица с переломанными крыльями, сквозь пустоту неба и серую слякоть облаков, и каждый раз ударяюсь о землю.

Если вам показалось, что я говорю о счастье, то вы ошибаетесь — я говорю о боли. Потому что красота всегда причиняет боль, напоминая нам о нашем несовершенстве. А кто совершенен? Только не я, я дальше от этого состояния, чем любой из вас. Я посмел соединить в себе несоединимое — не намеренно, ведь человек не выбирает при рождении ни тело, ни душу. Но кого это интересует — посмел, значит виновен. А виновен, следовательно, должен быть наказан.

И меня наказали. Первый раз — в четырнадцать лет. Как любой подросток, я периодически в кого-то влюблялся. В актрис, в учителей, в приятелей по спортивной секции, в своих одноклассниц и одноклассников. Да, именно так, я тянулся не только к девочкам, но и к мальчикам. Причем влюблялся в самых отчаянных, сильных, отпетых, в самых-самых настоящих мальчишек. Не то чтобы я был голубым, или что вы подумали, это женская часть моего естества влекла меня к ним. Мой внутренний цензор, конечно, противился, но не сильно: в конце концов, все было несерьезно, просто игра. Дети обожают разные игры, забавные, запретные, слегка эротические... и даже гомоэротические.

Ну и что, с кем не бывало? Переходный возраст, первый ток гормонов в крови, и в голову лезет всякая чушь. Я и самого себя не воспринимал всерьез. Любил, вышагивая по подтаявшей, обратившейся в красно-буро-чернильную кашу тропинке, представлять, как плавится мое еще не сформировавшееся до конца тело под отвесным потоком горячего света. Как меняется оно даже не от прикосновения рук, подобно персонажам Урсулы ле Гуин, а от похотливых поцелуев весеннего солнца. Я воображал себя то в крепких пацанских объятиях, таких, что аж дух захватывало и одежда делалась тесной. То окутанным нежной девичьей лаской, как зернышко влажной землей, умиротворенным и готовым прорасти. Готовым дарить и впитывать любовь — не важно, кому и чью.

А потом я влюбился по-настоящему, уже не на шутку, резко и вдруг, как раскрывается цветок. Новый мальчишка, оставшийся в восьмом классе на второй год — чем он меня очаровал? Рослый парень со светлыми нестриженными космами и обаятельной улыбкой, отблеск которой я ловил жадно, как ловит зачахшее в темноте растение солнечный луч.

Я и раньше сталкивался с ним в школе и как-то не обращал внимания, а тут... попал в его мужественную ауру, согрелся в ней, словно невзначай, и — все. Уже ни о ком и ни о чем думать больше не мог. Какая учеба?

Имя у моей первой любви было банальное и подленькое — Эдик, но тогда оно казалось мне чуть ли не музыкой сфер. Я из кожи вон лез, лишь бы добиться его благосклонности. Заслужить право быть его другом — вот чего я хотел — и это оказалось не так сложно. Потому что Эдик был замкнут и, чего уж греха таить, слегка туповат. Вдобавок рос в неполной семье, со слабоумной матерью, и ребята, уже достаточно взрослые для того, чтобы обращать внимание на социальное положение, его презирали.

А я, бывший на два года младше Эда и на целую голову ниже, ходил за ним попятам, как доверчивый щенок за снисходительным хозяином. Льнул к нему на глазах у всех — уж не знаю, что обо мне думали одноклассники; может, и не понимали ничего по молодости. А может быть, понимали. Скрывать свои чувства я тогда не умел.

А сейчас — умею? Да вряд ли. Так и не научился, и едва ли когда-нибудь научусь. Иначе не сидел бы я сейчас у вас в кабинете и не выворачивал душу наизнанку, только для того, чтобы вы смогли подшить ее в папочку и закинуть на самую дальнюю полку в архив. Но предварительно плюнуть на ее страницы недоверием и циничной жалостью. Бедняга Дикси, как хорошо, что это происходит не со мной... С вами, господа, все происходит с вами. То, что я сейчас расскажу — будет ваше, хотите вы того или нет. Я еще живой и не надейтесь сгноить меня в архиве.

Расскажу про декабрьскую ночь на заводском пустыре, небо цвета черненого серебра и фосфорическое мерцание снега, сухого и колкого от почти пятнадцатиградусного мороза. Мы с Эдиком лежали на окутанных белесым паром трубах теплоцентрали и пили прямо из горлышка, ну, не кефир, конечно, а кое-что для согрева. Над нами глухо вибрировала смутная громада завода, мигала блуждающими огнями и фыркала в холодную пустоту ярко-лимонными искрами.

Эдик курил и жаловался на опостылевшую жизнь с матерью под одной крышей. Разъехаться бы поскорее, вот только школу окончит. А я кашлял с непривычки от табачного дыма и слушал его вполуха, глупый и счастливый, взволнованный оттого, что вот, мы лежим совсем рядом, почти касаясь друг друга — хоть и оба в толстых синтепоновых куртках — и ничего нет вокруг нас, кроме тусклого неба да продрогших на ветру заводских труб.

Как мало нужно для счастья в четырнадцать лет — подержать любимого за руку или просто прикоснуться сквозь одежду. Лежать и беседовать в темноте, чтобы дыхание — твое и его — сплеталось пепельными струйками в морозном воздухе.

Так целомудренна была моя любовь и так неосторожна. И вроде бы знал, как относится к подобным вещам большинство моих сверстников, но не задумывался до поры до времени. А следовало задуматься.

Конечно, были и фантазии, и сны, уже не только о падениях и полетах. Откровенные, чувственные и все-таки невинные... ну, что такого особенного может нафантазировать подросток?

Той ночью я, неловко запинаясь — или это спиртное ударило мне в голову — объяснился ему в любви. Первый раз в жизни и, если честно, последний. Выпалил, замирая от страха, а Эдик усмехнулся: «Эх, Редж, давно я подозревал, что ты у нас того... «голубоват»!» Обнял меня одной рукой, стиснул и, смеясь, подмял под себя, и мы оба свалились с теплых труб в фиолетовый снег.

А когда встали и отряхнулись, я все пытался заглянуть Эду в глаза, догадаться по их блеску, о чем он думает? «Ты, Редж, с кем отмечаешь Сильвестр?», — вдруг спросил он совершенно серьезно. Вообще-то, я собирался встречать Новый год с родителями, но... Что-то интимное почудилось мне в вопросе друга, нечто вроде предложения остаться по-настоящему вдвоем. Разве не этого я ждал в ответ на мое признание?

Конечно, я был готов идти с ним куда угодно. Эдик рассказал, что у родителей одного из его приятелей есть летний домик в шестидесяти километрах от Ведельскирхена. Туда можно добраться на электричке или на региональном автобусе, а потом пройти совсем немного через лес.

Нда, уединение полное, но, летний домик, в декабре?

Ничего страшного, там есть камин, натопим, будет тепло. Эдик наклонился к самому моему уху и прошептал... не буду повторять, что, но меня от его слов пот прошиб, несмотря на мороз.

Все оказалось не совсем так, как я себе представлял, а точнее, совсем не так. В летний домик набилось человек пятнадцать, в основном ребята из бывшего класса Эдика, некоторых из них я помнил по имени, других — только в лицо.

Новый год мы все-таки встретили. И даже стреляли петардами во дворе перед домом. Орали во все горло и прыгали, ломая каблуками тонкую корочку наста, не хуже той компании, что отплясывает всю новогоднюю ночь напролет у Бранденбургских ворот. И черное небо плавилось от наших фейерверков и растекалось оранжевой гуашью, собираясь в маленькие блестящие лужицы у наших ног.

А потом... вот потом-то я и понял, для чего меня пригласили. Ты, гомик, как любишь, так или этак? Ну, будет тебе по-всякому. Лучше не барахтайся, а то больно сделаем.

Мое жалкое сопротивление было задавлено в зародыше: что я один мог против пятнадцати, нет, четырнадцати человек? Мольбы о пощаде вызывали смех, слезы — раззадоривали.

Эдик, как ни странно, в забаве не участвовал, а стоял чуть поодаль и с любопытством наблюдал, как меня «опускают». Бог с ней, с физической болью. Когда насилуют душу — это во много раз больнее. Ведь я же ему доверял!

Да. До сих пор плохо переношу, когда со мной делают что-то насильно. Хотя это, конечно, ни в какое сравнение не идет с тем, что мы порой вытворяем над собой сами.

Способность трезво оценивать происходящее отключилась у меня уже через полчаса. И снова вернулась под утро, когда желтоватые лучи просочились сквозь взлохмаченный силуэтами деревьев горизонт.

Я обнаружил, что лежу на терраске, на сваленных в кучу куртках и, кажется, плачу. Ребята разбрелись по дому, вероятно, заснули, утомившись. Больше всего в тот момент я боялся взглянуть кому-нибудь из них в глаза. А особенно — Эдику, с которым менее суток назад так глупо мечтал остаться наедине.

В отчаянии я начал рыться в груде одежды, но своей куртки найти не смог. Так и вышел в одном хлопчатобумажном свитере в пропитанную солнечными блестками морозную тишину. И зашатался, объятый холодом и светом, зажмурился от нестерпимой яркости зимней зари.

Я бездумно углублялся в лес, не имея ни малейшего представления, куда иду и в какой стороне железнодорожная станция. Редкие сосны блестели, словно облитые ртутью, на снег невозможно было смотреть. Наверное, он был белым... я не уверен... только отчего ему быть другим? Не так велик наш ведельскирхенский завод, чтобы закидать своей дрянью целый мир. Но от шока в голове у меня что-то сдвинулось, и перед глазами плавали разноцветные блики.

Струящиеся с пустого неба снежинки казались красными, точно насосавшиеся кровью мухи, а от рассеянных повсюду едких пятен желтого и голубого мутилось сознание и к горлу подступала тошнота. Не помню, чтобы меня били по голове. Пожалуй, вообще, не били, но что-то со мной было явно не так. Я и сам чувствовал, что кружу на одном месте.

И не то чтобы лес был непроходимым, но... зима, снегопад... сплошное колючее крошево метет в лицо. Я петлял, как заяц по собственным следам, со смутным страхом понимая, что деревья становятся все выше, а сугробы — глубже. Что я тону в них, не ощущая больше ни рук, ни ног, и что если сейчас оступлюсь — то уже не встану.

Вдруг деревья закружились и исчезли, а небо распахнулось, заключая меня в ледяной саркофаг. Я лежал на спине, не в силах пошевелиться, и кровавые снежинки падали в мои беспомощно раскрытые глаза...»

..............................................................................

Окончание

Сплав на плотах как сделать плот для сплава.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com