ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Джон МАВЕРИК


Содержание раздела

ФЕВРАЛЬСКИЙ ПОДСНЕЖНИК

 

Глава 1

 

«Маленький Дик протянул к звездам дрожащие зеленые ладони.

— Папа, почему деревья не летают, как птицы?

Отец — высокий дуб, кряжистый и седой от лунного света — покачал головой.

— Летают, сынок, крылатые. А те, у кого есть корни, должны держаться за землю.

В его густой кроне играли в прятки любопытные цикады, а в расщелине ствола, бережно укутанный листвой, спал молодой ветер. Отец был стар и мудр, и знал, как устроен мир.

Но маленький Дик затаил дыхание и, встав на цыпочки, заглянул в полную серебряных мотыльков огромную перевернутую чашу — и мотыльки вдруг полетели ему в лицо, и он опрокинулся в небо, заплутал на Млечном Пути, распахнул ветви, как крылья, и выпустил землю из корней...»

 

Рики снял очки, щурясь, протер их рукавом свитера и сунул в карман, потом закрыл толстую картонную книгу — раскладушку с тиснеными иллюстрациями и одухотворенно-хрупким силуэтом юного дубка на обложке.

«И это детская сказка? — подумал он недовольно. — Какие-то намеки, вычурные метафоры, иносказания, пустая псевдофилософия... Для детей надо писать просто. Я, взрослый человек, и то ничего не понимаю».

Рики лукавил. Метафоры сказки были ему ясны — пожалуй, даже слишком — а его сына Морица они не интересовали. Ребенок нацепил на пальцы левой руки разноцветные наперстки и сосредоточенно рассматривал их, слегка поворачивая кисть, так, что наперстки один за другим вспыхивали в лучах закатного солнца. Он мог делать это часами. С утра до ночи, вытянувшись на спине в кроватке или сидя за маленьким столиком у окна, он без устали превращал сочащийся сквозь тюлевые занавески свет в яркие цветные горошины. Иногда Рики казалось, что в этом занятии есть смысл, вот только он никак не мог догадаться, какой.

Сколько он помнил сына — тот всегда играл с чем-то блестящим. Сначала с металлическим гребнем. Потом с большим синебоким волчком — ребристым, с толстой пластмассовой ручкой и оранжевыми окошками. Волчок танцевал по комнате и плевался лимонными искрами, а Рики и Марайка облегченно вздыхали. Все в порядке, мальчик развивается нормально. Все дети забавляются с волчками, ну, а что не говорит — так младший брат Марайки в четыре года произнес первое слово. А дальше как пошло... Лиха беда начало.

Но первого слова от Морица они так и не дождались. На смену волчку пришло карманное зеркальце, которым ребенок ловил отражения тормозящих у подъезда велосипедов и машин, да только оно вскоре разбилось. Осколки Рики забрал от греха подальше и спустил в мусоропровод. Вот тут-то Мориц и показал свой характер. Он орал так, что слышно было за два квартала. Даже не орал, а выл, как полицейская сирена — полчаса, час, ни на децибел ни сбавляя громкости — и непонятно было, как в его худеньком пятилетнем теле умещается столько крика. Оно как будто само обратилось в крик и судороги — от хрупких непропорционально удлиненных ступней, до масляно-черных вихров на голове.

В дверь ломились перепуганные соседи, а Рики и Марайка метались от комода к буфету, из детской в кухню, в гостиную, прихожую и опять в детскую, сваливая в кучу возле зашедшегося в истерике мальчика мельхиоровые ложки, стеклянные пуговицы, серебряные подносы и бокалы, мотки медной проволоки, обрывки фольги, конфетные фантики, компьютерные диски, перламутровые броши, елочные шары — все это тут же с размаху летело в стену, гнулось и раздиралось на куски или билось вдребезги. Полная сверкающего хлама комната напоминала не то городскую свалку в погожий день, не то сокровищницу Али Бабы.

Вдруг Мориц успокоился. Выбрал из груды обломков несколько маленьких металлических колпачков — на самом деле их было ровно семь, набор декоративных наперстков, окрашенных в цвета солнечного спектра — надел на пальцы, обернулся к родителям, словно поблагодарил их коротким взглядом, и по его губам скользнуло некое подобие улыбки. Это казалось тем более удивительным, что прежде ребенок никогда не улыбался и не смотрел в глаза.

В тот день на виске у Марайки появилась белая прядка — легкая, как струйка дыма.

— Ладно, сынок, спи. Завтра еще почитаю, — грустно сказал Рики, встал и положил книгу на тумбочку в изголовье кровати. — А то магазин закроется. Я обещал маме купить минеральной воды.

Марайка, босая, в сером байковом халате с темными полосками на спине, похожая в нем то ли на барсука, то ли на линялую зебру, сидела на кухне и курила, стряхивая пепел в пустой спичечный коробок. Рики неуверенно потоптался в дверях. Он хотел сначала поужинать, а потом идти в магазин, но не мог сообразить который час. Радиоуправляемый будильник на буфете показывал полвосьмого, но это никак не могло быть правдой, потому что в начале апреля темнеет около семи, а сейчас нереально яркий, золотой день лип к оконным стеклам, словно переводная картинка, не желая уступать место сумеркам.

Марайка подняла голову.

— Я уже поела, — сообщила равнодушно. — Сколько можно тебя ждать. Да ни к чему все это, сам знаешь. Он тебя даже не слышит.

— Нет, не знаю, — упрямо возразил Рики. — Он не реагирует, да, но это совсем не означает...

— Хорошо, только не начинай опять, — устало отмахнулась Марайка. — Сгоняй лучше за минералкой, иначе чем я его завтра буду поить? Пьет, как лошадь, сын твой.

«Мой», — подумал Рики. Взял портмоне и ключи от машины, накинул легкую куртку и вышел на заплеванную бычками лестницу. Ему сразу представилась Марайка — как она курит, перегнувшись через перила — и соседка с нижней площадки фрау Бальтес, которая первое время не давала им с женой прохода — мол, грязь развели такую, что в дом не войдешь — а потом оставила в покое. Только перестала здороваться.

Подавив мгновенное раздражение, он сбежал вниз и распахнул дверь подъезда. Едкий уксусный запах птичьего помета, горячего битума и цветов — крепкие, привычные ароматы — обжег ноздри. Блеск и звон, точно разбилось стекло — и не успел Рики перешагнуть порог, как что-то толкнуло его в грудь. Он потерял равновесие и упал, не назад, а слегка вбок, на устланное синим половичком крыльцо. Тихо звякнули о каменную ступеньку ключи. Боли Рики не почувствовал, но сильно закружилась голова, и, как огромные пласты почвы сдвигаются во время землетрясения, в ней что-то неуловимо переместилось.

Две серебряные капли света, так похожие на слезы, что хотелось сморгнуть их с ресниц, неподвижно висели над линией горизонта — не то звезды, не то огни далекой стройки. Такая же серебряная, из-под ног в темноту ныряла узкая асфальтовая тропинка, обрамленная черными кляксами травы. Рики поднялся, отряхивая брюки и недоуменно озираясь. Поблизости никого не было.

Он растерянно похлопал себя по карманам, поднял воротник куртки, потому что ветер неприятно холодил шею, и сделал пару неуверенных шагов. Асфальт мягко пружинил под его подошвами, изгибался и вспучивался, и у Рики возникло удивительное ощущение, будто ступает он не по твердой земле, а по навесному мосту.

Инстинктивно раскинув в стороны руки, точно эквилибрист, идущий по канату, он двинулся вперед по бледному асфальтовому лучу, и крадущийся по пятам мрак растворил его следы.

Над входом в аптеку горел газовый рожок. Рики поколебался с минуту, разглядывая выставленные на витрине пузатые клизмы и грелки, и тюбики с кремами, и чучело белки, застывшее над горкой золоченых бутафорских орехов, и миниатюрный ландшафт с плюшевыми холмами, железной дорогой, пенопластовым зданием вокзала, тоннелями, речкой и мостом через нее. На самом высоком холме красовалось выведенное крупными буквами слово «Lefax“, а из тоннеля, как мышка из норы, выглядывал красный паровозик. Рики попытался собраться с мыслями, но мыслей не было, а были хаос и муть, похожая на жидкую снежную кашу, из которой, если потянуть за невидимые ниточки, удалось бы выудить обрывки фраз, несколько размокших фотографий, стопку пыльных газетных вырезок и, если уж очень постараться — пару риторических вопросов.

Например, что он должен купить? Рики смутно помнил или ему казалось, что помнит, как Марайка посылала его за чем-то, протягивая десятиевровую купюру и мятый полиэтиленовый пакет — где он, кстати? — и перечисляла, загибая пальцы: «Вот это возьми, вот это и вон то...» Хлеб, молоко, детское питание... на прошлой неделе она начала прикармливать Морица кашей. Он сперва крутил головой и выталкивал ложку языком, зато теперь спокойно спит всю ночь и не будит Марайку голодным плачем.

Нет, ерунда. В аптеке не продают хлеб.

Может быть, градусник? Парацетамол?

Он крепко зажмурился и представил себе Морица с обметанными лихорадкой губами, горячего, будто только что вынутый из духовки пирог. Почувствовал маленькую потную ладошку в своей руке и нетерпеливо рванул стеклянную дверь.

Внутри было холодно, как в склепе, и тускло мерцали расставленные на полках пузырьки. Заспанный сутулый бородач в белом фартуке, больше похожий на повара или на лаборанта, чем на аптекаря, зевая, вышел из-за прилавка.

— Вообще-то мы закрылись, — проворчал он, устало сверкнув покрасневшими белками, — полчаса назад. Но если у вас что-то срочное... Ладно, что вы хотели?

— Срочно, да, — сказал Рики. — Мне нужно жаропонижающее... для сына. И что-нибудь от кашля, у мальчика бронхит.

— Сколько ребенку?

— В смысле, лет? — глупо переспросил Рики. — Шесть месяцев. Ой... — в голове у него снова что-то сместилось, — я имел в виду, полтора года.

— Так шесть или полтора?

— Три, я хотел сказать, — пробормотал окончательно сбитый с толку Рики. — Моему сынишке три года. Извините... я не очень хорошо себя чувствую.

Только теперь он понял, что его шатает от слабости, а в глазах двоится.

— Вот, — два бородатых аптекаря сняли с полки и поставили на прилавок две бутылочки с мутно-зеленой жидкостью, в которой, словно болотные огоньки, плавали золотые искры.

— Спасибо, — усилием воли Рики соединил двух аптекарей в одного и, опустив руку в карман, извлек оттуда какую-то мелочь. — Посмотрите, этого хватит?

— Да, — продавец микстур хищно сгреб монетки в подол фартука, а Рики взял бутылочку с лекарством и вышел из аптеки.

Вернее, хотел выйти. Длинные аптечные полки постепенно переходили в уставленные стиральными порошками, отбеливателями, ополаскивателями и прочей бытовой химией стеллажи, стеклянные шкафы с бижутерией, косые зеркала и стойки с одеждой. Рики шел по огромному безлюдному супермаркету, которому, казалось не было ни конца, ни края. От слабого, тошнотворно желтого света и запаха пыли его мутило, ноги заплетались, выписывая по скользкому паркету немыслимые кренделя. Стеллажи кренились, то ложась горизонтально, а то и вовсе переворачиваясь, и тогда Рики казалось, что он не идет и даже не стоит, а висит вниз головой между землей и небом, и отраженные от пола лучи огромных квадратных люстр звездами сверкают ему в глаза.

Последнее, что он увидел, был вставший на дыбы черный кожаный тренажер, который, точно бык на корриде, несся навстречу, грозя посадить незваного гостя на рога.

«Что-то здесь не в порядке с гравитацией», — подумал Рики, споткнулся и, пытаясь сохранить равновесие, схватился за полку, которая под его тяжестью хрустнула и отломилась — и Рики опрокинулся в темноту.

 

 

Глава 2

 

Сон длился долго, целую вечность, и Рики брел по нему наугад, как по трясине, проваливаясь на каждом шагу в гнилой ил и решая в уме математические задачи. Что-то вроде «из пункта А в пункт Б», только пункты А и Б не были четко определены, носили труднопроизносимые и какие-то нечеловеческие названия и вдобавок постоянно меняли координаты на маленькой карманной карте.

Мучительное своей бессмысленностью занятие.

Он проснулся от ощущения, будто кто-то ласково обнимает его за плечи, гладит по волосам, елозит горячими пальцами по шее, лбу, губам, подбородку. Кто-то мягкий и уютный, как нагретая щекой подушка. Рики осторожно приоткрыл глаза и понял, что это солнце. Мохнатый оранжевый шар, купаясь в голубизне, медленно плыл по небу и казалось, играл в прятки с верхушками тополей — то погружался в рыхлую зеленую пену, то выныривал из нее, отряхивая с боков изумрудные искры. Рики последовал его примеру и стряхнул с себя остатки сна — липучие, точно семена чертополоха — потянулся и с удивлением огляделся по сторонам. Он сидел на скамейке в городском парке. Слева высилось похожее на костел здание готической архитектуры, из приоткрытой двери которого доносились тягучие звуки органа. По аллее медленно прогуливался пожилой господин в панаме, а две молодые женщины беседовали у входа в костел. В паре шагов от них трехлетний малыш встал на цыпочки, пытаясь глотнуть воды из питьевого фонтанчика.

Рики отчетливо вспомнил вчерашний вечер: головокружение, тьму, тусклое серебро асфальта и старомодный фонарь у аптеки, и лабиринт падающих стеллажей. «Что это со мной было?» — спросил он себя и только теперь заметил, что его пальцы по-прежнему стискивают бутылочку с зеленой жидкостью, в которой, точно облепленный ряской утенок, трепыхается крошечный комочек света.

«Отравление, не иначе.... Не надо было вчера есть эти огурцы. Говорил Марайке, банка вздутая...»

Рики взглянул на этикетку — по привычке всех дальнозорких держа ее на расстоянии вытянутой руки — и решительно зашвырнул бутылочку в урну, пробормотав: «Простите, из возраста Алисы я давно вышел». Вскочил со скамейки и решительно направился по аллее в сторону костела, обогнул его и очутился на центральной улице, по левой стороне которой тянулись трамвайные рельсы. Это казалось странным — насколько Рики помнил, трамвай в городе ходил в семидесятых годах прошлого века, а потом маршрут сняли, не то за нерентабельностью, не то из-за жалоб обитателей ближайших к линии домов на вибрацию и шум. Так что, вероятно, рельсы старые. Но главное — Рики не мог понять, в какой части города он находится. Похоже на Северный Мальштадт, тогда костел — это, должно быть, Сант-Йохан... Однако, к Сант-Йохану ведь не примыкает парк? Или? «Парк есть в Арнуале, или на Эшберге... — рассуждал Рики, — но это у черта на рогах, вряд ли меня могло туда занести... И костел опять же... Не сходится что-то».

«Невероятная глупость — заблудиться в двух шагах от дома», — ругал он себя, шагая по жирно лоснящемуся тротуару и высматривая припаркованное такси, автобусную остановку или телефонную кабину на худой конец. Марайка его высмеет, это точно. А может быть, наоборот, закроется в ванной, открутит кран и будет плакать под шум льющейся воды.

Ему вдруг очень захотелось узнать, чем закончилась сказка про маленького Дика, достиг ли молодой дубок того, что желал, и что ему открылось среди звезд... Почему-то это представлялось важнее, чем успокоить Марайку, пообедать дома, отдохнуть, выспаться, пойти с утра на работу. Голода Рики не чувствовал, впрочем, как и усталости, только легкое чувство тревоги гнало его вперед, заставляло потерянно озираться, читая смутно знакомые и незнакомые в то же время вывески контор и магазинов, петлять по гибким, перепутанным, как медная проволока, боковым улочкам, возвращаться по собственным следам, расспрашивать прохожих.

— Извините, как пройти на Эгон-Райнерт-штрассе?

— Это которая? А... Так это, молодой человек, совсем не здесь. Вам надо пройти вот по той улице до торгового центра, сесть на автобус... линия пятнадцать, идет до Аэровокзала, ну, вы знаете... но вы сойдете на три остановки раньше, потом пройдете триста метров до красного кирпичного здания... это министерство лесного хозяйства, ну, вы знаете, там еще на крылечке викинг рогатый стоит... и свернете... Ну, спросите там.

— Спасибо.

 

— Хэлло, Эгон-Райнерт-штрассе, я правильно иду?

— Да вы на ней стоите.

— Разве?

— А, нет... Вон, за угол повернуть...

 

— Э... Вы не подскажете, до Эгон-Райнерт-штрассе далеко?

— Где-то полчаса. Если идти пешком, но если на автобусе, то десять минут.

 

Через полчаса у Рики возникло стойкое ощущение, что город перестраивается каждую секунду на его глазах. Можно было пройти до конца улицы, затем вернуться — и очутиться совсем не в том месте, из которого только что ушел. Иногда ему казалось, что дома играют в прятки за его спиной. «А ну-ка, отыщи меня, я только что стоял здесь!» «А ну-ка, угадай, что изменилось!» Стоило Рики отвернуться, как арки затягивались кирпичной кладкой, брусчатка прорастала газонной травой, а газоны, наоборот, покрывались толстой скорлупой асфальта. Переулки текли, как дождевые потоки в пустыне, то и дело меняя русло, то разливаясь площадями, то сужаясь до тоненьких ручейков, и тогда Рики приходилось буквально протискиваться между серыми шероховатыми стенами. Поневоле он заглядывал в чужие окна — так низко те находились, примерно в полутора метрах от земли — и видел семьи, собравшиеся за столом, играющих детей, читающих газеты стариков и старушек, подростков за клавиатурой компьютеров.

Неясная тревога сменилась недоумением, недоумение — растерянностью, растерянность — отчаянием. «Все, сдаюсь! — Рики без сил опустился на теплый парапет, уперся локтями в колени и спрятал лицо в ладонях. — Не знаю, куда идти. Есть в этом городе хоть один полицейский, будь он неладен? Хоть кто-нибудь, кто может помочь? Я не знаю, что делать.»

— Полицейский тебе не поможет, — раздался мелодичный голос откуда-то снизу. Рики вздрогнул и отнял руки от лица.

Он сидел на толстой, метра три высотой бетонной стене, а под ней среди молодой зелени палисадника стояла худенькая девушка в белом летнем платье с красным пояском. Несмотря на жару она казалась одетой не по сезону.

— Да, бывают здесь и такие казусы, — сказала девушка. — Прыгай, не бойся, только не на камень. Хоть и высоко, но ничего плохого не случится.

— Разве это высоко? — отозвался Рики и спрыгнул, с кошачьей ловкостью приземлившись на горку распаханной земли. Он никогда не был особенно спортивным, но сейчас во всем теле ощущалась почти мальчишеская гибкость и легкость.

— Меня зовут Стелла, — представилась девушка, и Рики заметил, что подол ее платья порван и запачкан, а на ногах видавшие виды кроссовки. Зато рыжие волосы, хрупкие и сухие, как прошлогодняя трава, полны солнечного света. — Ты один из заблудившихся. Я сразу поняла — по глазам видно. У всех заблудившихся необычные глаза — в них отражается вечность.

— Да ну? — рассмеялся Рики, потом назвал свое имя. — Фредерик.

Стелла ему нравилась и даже напоминала бывшую одноклассницу, девочку, в которую Рики когда-то давным давно был влюблен. Только повзрослевшую, вернее такую, какой она могла бы стать, повзрослев. Та девочка родила в девятом классе первенца — крошечного, недоношенного мальчика, а после школы — еще двоих. Располнела и поскучнела. Стала тяжелой на подъем.

— Фредерик! — хихикнула девушка. — Моего предыдущего спутника звали Фрэнк. Похоже, да? Мы бродили вместе... и он все объяснил мне, о жизни, и об этом мире... мы целыми днями ходили и разговаривали... а потом я его потеряла.

— Мне очень жаль, — сказал Рики, решив, что она говорит о смерти.

— Не о чем жалеть, — беспечно откликнулась Стелла. — Человек находится и теряется, когда приходит срок. Так говорил Фрэнк, а он не стал бы говорить зря. Он был очень старым, Фрэнк, хотя выглядел, как ты, лет на шестнадцать. На самом деле ему было восемьдесят или около того.

— Разве я выгляжу на шестнадцать лет? — удивился Рики.

Вместо ответа Стелла сунула ему под нос карманное зеркальце. Вернее, не зеркальце даже — заляпанный отпечатками пальцев, мутный осколок с отшлифованными временем краями, и в нем Рики увидел себя — но не тридцатидвухлетнего, начинающего лысеть мужчину, а мальчика c округлым детским подбородком — еще не знавшим бритвы и покрытым тонким пушком. Даже след от очков на переносице исчез, и волосы на висках завились блестящими черными колечками. В школе его дразнили «пуделем» или — непонятно почему — «десятым негритенком», и это сразу вспомнилось.

Рики долго и недоверчиво вглядывался в свое отражение.

— Должно быть, мы умерли, — сказал он, наконец. — И сами не заметили как.

— Вовсе нет, — возразила Стелла. Разговаривая с Рики, она накручивала на палец конец пояска, а левой ногой делала странные изящные движения, как будто танцевальные «па». Слегка сгибала ее в колене и плавно отводила в сторону, прочерчивая носком кроссовки полукруг в пыли. — Смерть — это совсем другое. Так говорил Фрэнк. Но я и сама знаю. У мертвых свои пути, они не пересекаются с путями живых. А мы постоянно встречаем обычных людей. Друзей, знакомых, соседей... Правда, не надолго, их тут же относит в сторону. Ты обратил внимание, какой здесь сильный ветер, Фредерик? — спросила Стелла.

Ветер перебирал ее волосы — бережно, точно золотые струны — и шевелил красные головки тюльпанов.

— Нет, — ответил Рики. — По-моему, такой же, как и везде.

— Ну, ты еще увидишь... Ты пока не понимаешь, как здесь все устроено. Но скоро поймешь. Погоди, я расскажу, как это было у меня... Я тогда от депрессии страдала и не то чтобы не хотела жить... но было очень больно. Буквально от всего. Вот, как улитке, которую вытащили из раковины, и она постоянно на что-то жесткое натыкается. Как будто — знаешь — раньше думалось, что жизнь мягкая, как плюшевая игрушка, и вдруг оказалось, что она вся полна острых углов.

— Это не депрессия, — улыбнулся Рики, — когда больно. Депрессия — это когда ничего не хочется, на дворе дождь, а за шкафами пыль и дохлые тараканы. Или когда, например, уронишь яблоко, оно закатится в угол, а у тебя нет сил поднять. Не физических, а внутренних сил нет, душевных. Хоть и не такая великая работа для души — наклониться за яблоком, но ты и этого не можешь. Ходишь мимо и смотришь каждый день, как оно съеживается, чернеет, как у него проваливается бочок. Наблюдаешь за ним, но все равно не можешь заставить себя нагнуться и подобрать с пола. Вот что такое депрессия. Про яблоко — это в переносном смысле, конечно.

— Здесь у тебя не будет ни шкафов, ни тараканов.

— Будут, — упрямо мотнул головой Рики. — Куда же без них? Стелла, извини, пожалуйста, но мне пора домой. У меня там жена и сын маленький. Пока!

Он кивнул девушке и направился к дороге, боковым зрением увидев, что стена, на которой он только что сидел, выгнулась разъяренной кошкой, истончилась до дыр и превратилась в ажурные, увитые плющом ворота. Но Рики уже не было дела до ее метаморфоз, потому что из овощного магазина на другой стороне улицы вышла, толкая перед собой громоздкую сумку на колесах, сухонькая, прямая, как флагшток, старушка в темном войлочном пальто.

........................................................................................................

 1    2    3

Февральский подснежник — Серое небо ЙоникаОпрокинутые зеркала

Содержание раздела. Рассказы — Сказки — МиниатюрыКрупная прозаСтихи

Скачать прокат стальной круглый.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com