ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Джон МАВЕРИК


ЧЕРНАЯ СОБАКА

Окончание. Начало здесь

...........................................

Однажды я рассказал ей все. Лена слушала, не удивляясь и не перебивая. Не так, как Лора. Я чувствовал, как глубоко проникает ей в сердце каждая моя фраза, но не понимал, хорошо это или плохо, потому что, как ни банально звучит, человек — это то, во что он верит. Моя жена поверила в черную собаку, как я много лет назад. Поверила — и растерялась.

— Какая зависть, Даниэль? — спрашивала она, пытаясь заглянуть мне в глаза. — Чему завидовать? Мы — такие же, как все, обычные люди... У нас нет ничего такого, чего нет у других. У нас, — Лену охватила дрожь, — совсем ничего нет... кроме нас самих.

Она испуганно прижалась ко мне.

Вот так и сказала, как человек, распахнувший двери своего дома со словами: «У меня нечего красть». Моя жена ошибaлась. У каждого есть, что украсть. Помните детскую сказку, «отдай мне то, что дома не знаешь?»

Через три недели мы узнали, что у нас будет ребенок.

 

Он появился на свет в последний месяц осени, когда смертная усталость влекла к земле разноцветные листья, а небо по ночам наливалось влажным серебром. Я встречал их из больницы — Лену и новорожденного сына. Ранние ноябрьские сумерки, моросящий дождь, тусклые желтые пятна на черном асфальте и белый, ослепительно белый, словно светящийся изнутри сверток на руках у жены.

Вместе с ним родился новый и удивительный мир — мир нежности и заботы о ком-то беспомощном и маленьком, мир бескорыстной доброты друг к другу. Мы словно заново открывали сами себя... но не таких, как раньше, не эгоистичных, одиноких, замкнутых на собственных бедах и проблемках, а себя — настоящих, Мужчину и Женщину, соединившихся в высочайшем акте творчества. Теперь мы гуляли втроем, по запорошенному осенней грустью городу, и были счастливы, да, счастливы, пока черная тень под коляской вдруг не потекла, не отряхнулась, встав на дрожащие лапы, не ощерилась тусклыми бритвами клыков.

Я вздрогнул и отшатнулся, так резко, что чуть не потерял равновесие на склизской от раскисшей листвы дорожке. Нет, померещилось. Никого там не было.

— Что с тобой?

— Ничего, Лен, поскользнулся.

— Осторожней... держись за меня.

Я отогнул край одеяла и вгляделся в лицо спящего сына. Красная вязаная шапочка до бровей, побелевший от холода носик, заостренный, словно выточенный из слоновой кости, щеки с желтоватым отливом. Ребенок тихо дышал во сне, но мне чудилось, что это не живой мальчик, а как бы буратинка, деревянная кукла.

Я встряхнул головой, прогоняя наваждение. Лена обняла меня сзади — ее волосы мягко шуршали о мою куртку — заглянула через плечо.

— Как он спит... милый... Как ты думаешь, Даниэль, что ему снится? Может, та сказочная страна, где он жил раньше, до того, как пришел к нам? Та, откуда мы все родом... как у Ричарда Баха, помнишь?

Не зная, что было у Ричарда Баха, я неуверенно улыбнулся, поправил одеяльце и покатил коляску дальше. Простуженное небо вконец рассопливилось. Холодный ветер отхаркивал нам в лицо белые сгустки тумана.

Ночью мне приснился сын, только не двухнедельный, а пяти- или шестилетний, очень похожий на меня, маленького. Он брел в пустоте, по тонкой, прочерченной светом тропинке, уходя все дальше и дальше. Я не мог его окликнуть, потому что в том мире был нем, как дерево, и так же неподвижен. Мои ноги корнями вцепились в землю и не давали сдвинуться с места.

В то же время, сквозь сон, я слышал, как мучительно ворочается в кроватке буратинка, как скрипит и стонет, судорожно пытаясь вздохнуть. Утром мы нашли его замотавшимся в одеяльце, скрюченным и... холодным.

Все, что было дальше, помню смутно. Как Лена застыла с ужасом в глазах. Как пыталась разбудить мертвого ребенка. Как билась в истерике... Как тихо плакала... Как говорила мне, что есть такие приборы, которые ночью следят за дыханием ребенка... значит, больше такое не повторится, этого малыша не смогли уберечь, но ведь у нас будут еще дети... обязательно... Или это я говорил? Вряд ли. Вокруг сновали какие-то родственники жены, а я сидел в уголке, отчетливо сознавая, что все закончилось, и твердил про себя, как заводной попугай: «Мы — обычные люди. Мы такие же, как все. У нас нет ничего такого, чего нет у других».

«Но ведь обычным людям позволено иметь детей. Не каждого младенца похищает черная собака. Почему же мы... почему же у нас... Почему у других получается, а у нас никогда... никогда... никогда не тяните за шнур при отключении прибора от сети, возьмитесь за штепсельную вилку и выньте ее...» Я понял, что держу в руках и читаю инструкцию по эксплуатации электрочайника. Черт ее знает, откуда взялась, сам чайник уже полгода как выкинули.

 

Меня поразил тот же странный нервный недуг, что много лет назад — мою мать. Видно, наследственное. Мне казалось, что если читать все подряд, не важно что, глупые газетные заметки, рекламу, книги — пусть того же Ричарда Баха, или кулинарные рецепты, или застольные анекдоты — не вникая в содержание, без передышки, до рези и помутнения в глазах, то буквы сами собой начнут складываться в слова истины. Я жил в мире печатных символов и бессвязных, горячечных мыслей, лишь изредка выныривая на поверхность и замечая, как все меняется. Сына похоронили — в своем бреду я даже не заметил, как. Лена переехала к родителям... Нет, она, конечно, пыталась меня растормошить, уговаривала обратиться к врачу — наверное, я и в самом деле выглядел нездоровым, — но ей самой было слишком плохо, она не могла вытягивать еще и меня. Первое время — в моменты просветления — я боялся ее звонка, потом — стал его ждать. Проходили недели, месяцы, а может, и годы — время слилось в бесконечную мутную полосу — марево боли постепенно развеивалось. Невроз отступил. Я больше не гипнотизировал взглядом молчащий телефон. Только представлял себе, как наберу знакомый номер, буду краснеть и запинаться, как тогда, в первый раз, а она уронит трубку, затем перезвонит и скажет: «Это плохая шутка, Даниэль».

Плохая, да. В одну реку не войти дважды. Я упустил момент, когда можно было что-то исправить.

Если очень долго сидеть в темноте — мрак начинает переливаться красками. Тишина разбухает и проклевывается чистыми музыкальными нотами, а из пустоты, словно цыплята из яиц, вылупляются образы. Они порхают по комнате и наполняют ее радостью и блеском. Рассаживаются по стенам, как любопытные бабочки. Я даю всему больному и черному стечь на бумагу, а затем вытягиваю вперед руку и позволяю светоносным гостям опуститься ко мне на ладонь. Они чуть колышутся от моего дыхания и щекочут пальцы — разноцветные живые огоньки, которых не видит никто, кроме меня.

Я встаю из-за письменного стола и отдергиваю занавеску. Худенькая, словно прорисованная карандашом фигурка в сером луче фонаря благодарно виляет хвостом и жадно слизывает с асфальта радужные пятнышки — отблески моего света. Раньше я ненавидел ее.

 

Дней десять тому назад меня окликнула соседка по лестничной площадке, престарелая фрау, фамилию которой я никак не мог запомнить. Не то Вольфсберг-Кальтенбург, не то Вольфсбург-Кальтенберг.

— Господин Циммер, вас спрашивала девушка... высокая такая, брюнетка. Сказала, что ваша сестра.

Что? Сестра? Я остолбенел. Хоть и не верил никогда ни в зомби, ни в призраков, ни в прочую чертовщину, сразу представил себе Лору, каким-то жутким волшебством воскресшую, с бескровным лицом и комками глины в спутанных волосах.

— Назвалась Ниной Циммер. Вот, оставила телефон, просила позвонить.

Нина... незнакомое имя, славянское, как будто. Мало ли Циммеров в Германии? Но я уже понял, кто это. У меня должна быть еще сестра... или брат. Как я мог забыть?

Нина коротко и, как мне почудилось, сухо сообщила о смерти отца. Поинтересовалась, не могу ли я приехать — остались кое-какие вещи, фотографии. Ничего ценного, но, может быть, я захочу взять что-то на память?

Конечно, хочу. Память — единственное, что у меня осталось.

Нина Циммер оказалась симпатичной девушкой, моей ровесницей или чуть помладше, с глазами черными, как у отца, такими же, как у него, густыми, сдвинутыми к переносице бровями и ямочкой на левой щеке. Совсем не похожая на Лору. Рассказала, что последние пару лет отец был частично парализован и почти не выходил из комнаты.

— С ним случился инсульт... сразу после смерти матери. Он плохо ходил, левую ногу совсем не чувствовал. Вот здесь он умирал, в этой спальне...

— Почему ты не сказала мне раньше? — спросил я растерянно. — Почему меня не пригласили на похороны?

Нина опустила глаза.

— Так получилось. Я не смогла тебя сразу найти. Отец часто вспоминал тебя и Лору... говорил, как виноват перед вами, и что, наверное, вы его никогда не простите.

— Лоры больше нет.

— Да, я уже знаю... Пойдем в его комнату. Там все вещи... — она смущенно тискала одной рукой другую, сжимала и разжимала тонкие пальцы.

Мы прошли в маленькую спаленку. Аккуратную, я бы даже сказал — уютную, если бы уместно было сейчас это слово. В ней совсем не пахло ни старостью, ни болезнью, о том, что здесь умер человек, говорило только занавешенное светлой тканью зеркало на двери. Кровать, небольшой шкафчик, пара книг на тумбочке и тут же маленькая бумажная иконка, измятая, затертая в углах.

Я немного постоял, осматриваясь, не решаясь присесть на единственный в комнате стул, и с удивлением вдыхая чистый и легкий, как будто золотой воздух.

— Как здесь... светло.

— Да, — эхом откликнулась Нина. — Отец... Он все время молился за вас... очень хотел, чтобы у вас все было хорошо.

Вот оно что. Я понял, что напоминала мне комната отца. Храм. Намоленное пространство. Оно затягивало и обволакивало, обнимало мягко, но настойчиво, и в нем, как кристаллики сахара в воде, растворялись мои детские обиды.

Мы еще поговорили немного. О последних минутах отца, о Лоре. Я ушел от сестры, унося в кармане пару старых цветных фотографий, а в сердце — готовность полюбить этот мир, в котором человек может умереть с достоинством. Мир, в котором совершаются и прощаются ошибки.

Я стою у окна, рассеянно наблюдаю, как вылизывает с мокрого асфальта крошки света черная собака, и думаю о том, как она, в сущности, одинока. Жалкая, промокшая под холодным дождем, воняющая псиной и отчаянием — мелкая завистница. Она не понимает главного: из осколков чужого счастья не склеить целого — своего.

А хочешь, поднимайся ко мне, я впущу тебя в дом. У меня самого мало, но я поделюсь тем, что есть. Немножко тепла. Мисочка супа. Ты любишь суп, собака? А затем почитаю тебе свои сказки, говорят, они хорошие... только, пожалуйста, не надо у меня ничего красть... я почитаю просто так. Сам. В подарок.

© Джон Маверик, Проза.ру. 2010

Призрак моей любвиДом на краю мира Маленькое волшебствоКаникулы на том свете
Можно я вырасту деревом?Ночь непрощения Большая глубина. Послание снега
Таракан разумный — Черная собака —  Я и мои злые гномикиЖелтые бабочки
В моем погребе кто-то живетМаленький музыкантРазноцветный снег
Сказки для АлексаКелевНа краю степи
Танец осенних исчезновений

Содержание раздела — Рассказы — СказкиМиниатюрыКрупная прозаСтихи

Альманах 1-09. «Смотрите кто пришел». Е-книга в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1,8 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Котельное и вспомогательное оборудование и приборы кипиа.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com