ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Джон МАВЕРИК


НА КРАЮ СТЕПИ

Окончание. Начало здесь

......................................................

Днем Эгон работал в огороде, а по вечерам уходил в степь, и бродил вокруг, точно неприкаянная, потерянная душа, отдаваясь колдовской, всеобъемлющей, первозданной стихии. Он увлекся ментальными путешествиями, мысленно вселяясь то в одного, то в другого обитателя этой светящейся Вселенной... то в усталого, задремавшего под листом кузнечика, то в пушистого тушканчика, удобно устроившегося на ночлег в своей тесной земляной норе... Он смотрел на мир блестящими от любопытства глазами маленькой полевой мыши, и вздымающиеся ввысь жесткие стебли представлялись ему лесом, достающим почти до самых небес... Он становился травой, и цветами, и самой землей... наполняясь ее мудростью и силой. Ощущая, как, подобно кровеносным сосудам, пронизывают ее тело спутанные и многократно переплетенные корни растений; как медленно струятся по ним снизу вверх теплые, живительные соки...

А потом неизменно возвращался в уже успевший стать таким родным дом и, отряхнув с одежды тонкую звездную пыль, садился за заботливо накрытый к ужину стол... И сидящая напротив него женщина рассказывала ему трогательные и смешные истории из своей собственной жизни и полные необъяснимого очарования древние легенды, из поколения в поколение передающиеся в этих диких краях. А он и слушал ее и не слушал, внимая таинственному и печальному шепоту ветра за окном. Когда же чуткий, темно-фиолетовый вечер переходил в спокойную, глубокую ночь, и огнь в печи догорал, обращаясь в горстку медленно тлеющих малиновых углей, Эгон засыпал на узкой, покрытой снежно-белыми протынями кровати, сжимая женщину в объятиях. Но и во сне он продолжал слышать голос степи, зовущий и обещающий нечто такое, чему никогда не суждено сбыться.

Вот так и проходили для Эгона дни, однообразные и в то же время исполненные глубочайшего смысла. И не успел он заметить, как промелькнуло лето, как отцвела степь и в одночасье укуталась пушистым, ослепительно сверкающим под тусклым зимним солнцем снегом. Так ярко, что даже больно становилось глазам... Но и под снегом она продолжала жить, чувствовать и дышать. Она спала, и ее странные сны вплетались в зыбкие и причудливые сновидения Эгона...

Зимой он редко выходил из дома и большую часть дня сидел, глядя на разгорающийся в печи огонь. Правда, Ольга съездила в город и привезла ему теплую меховую куртку и сапоги, но все равно по рыхлому снегу было далеко не уйти, один шаг в сторону от крыльца — и проваливаешься по колено. Мороз был такой сильный, что иногда машина не заводилась, и тогда они по нескольку недель не могли никуда выбраться. Впрочем, Эгон никуда и не стремился: в тот период своей жизни он избегал людей и оживленных мест; он боялся своих собственных мыслей и воспоминаний. Так не хотелось снова окунаться в прошлое, представлявшееся теперь смутным, мучительным кошмаром. И в будущее заглядывать тоже не хотелось. Его томило неясное предчувствие, что очень скоро его размеренному, уютному существованию придет конец; потому что нет на свете такого счастья, которое могло бы продолжаться вечно. Единственное, чего он страстно хотел, это дождаться весны и вновь увидеть степь в цвету... Вновь вдохнуть горьковато-терпкий запах травы и земли, разогретой солнцем, ощутить под своими ладонями ее живой, едва уловимый трепет. И снова затеряться в ее волшебном мире, точно одинокая блуждающая звезда в бескрайней пустыне ночного неба. Но, увы, даже это ему было не суждено...

Да, весна была уже совсем близка, когда в одно печальное и хрупкое мартовское утро они сидели, как обычно, за столом и завтракали: свежеиспеченный хлеб, сыр, чай заваренный с насушенными за лето травами... И Ольга вдруг сообщила ему — как бы между прочим — что ждет ребенка. Она сказала это обычным будничным тоном, слегка улыбаясь, и даже как будто бы с радостью; но Эгон вдруг побледнел. До его сознания не сразу дошел смысл услышанного, он только почувствовал, что произошла какая-то страшная и непоправимая катастрофа.

От Ольги, конечно же, не укрылось его состояние, но она не слишком встревожилась... в начале.

— Послушай, Эгон, — сказала она серьезно. — Я хочу его сохранить. Подожди... не перебивай... я все понимаю. Я старше тебя на целых тринадцать лет; когда-нибудь ты захочешь уйти и жениться на своей ровестнице. У тебя будет нормальная семья и другие дети. А я... мне так одиноко здесь одной, Эгон. Мне бы очень хотелось, чтобы со мной остался твой сын. Я сумею воспитать его одна, я зарабатываю достаточно, и ничем не потревожу тебе, если ты не захочешь... А захочешь — мой дом всегда будет для тебя открыт, и ты можешь быть уверен, что на этом свете есть по крайней мере два человека, которые тебя по-настоящему любят...

— О, Боже, нет! — Эгон вышел, наконец, из ступора. — Нет, ты не должна! — он схватился за голову. — Надо прервать беременность, как можно скорее, пока он еще ничего не чувствует...

Она смотрела на него, не понимая, и в глазах ее — таких доверчивых и ясных — плавали смутные, отраженные от снега солнечные блики.

— Но почему? Чего ты так боишься?

— Оля... Оленька... прости меня, пожалуйста, — в голосе Эгона звучало неподдельное отчаяние. — прости, я должен был тебе сразу сказать... От меня нельзя иметь детей... Я болен.

Теперь уже в ее взгляде промелькнул испуг.

— Чем?

Эгону был противен весь этот разговор, с начала и до конца, омерзителен просто до тошноты. Но молчать было больше нельзя, он обязан сказать правду, какой бы эта правда ни была. Что он и сделал. На несколько долгих, томительных минут над столом повисла тяжелая, гнетущая тишина. Оба молчали; он смотрел в пол, она пристально изучала незамысловатый узор на скатерти.

— Шизофрения... — наконец, повторила она растерянно. — Как странно... Ты совсем не похож на душевнобольного. Хотя что-то в тебе есть, я еще в самом начала заметила, что-то такое во взгляде. Ты как будто смотришь на меня и не видишь... но мне даже не приходило в голову...

— Я все прекрасно вижу, — возразил Эгон. — У меня сейчас период ремиссии. Как долго он продлится, я не знаю; но дело сейчас не во мне. Это сидит в генах, а значит, передается по наследству.

— Но ведь он может и не заболеть? — она отчаянно хваталась за последнюю соломинку.

— А если? Мы не можем... просто не имеем права подвергать еще не рожденного человека такому риску. Оленька... ну, пожалуйста, сделай так, как я тебе говорю. Ты же ничего не знаешь. Ты просто не представляешь себе, какое это страдание...

Эгон закрыл лицо руками. Не хватало еще расплакаться при ней. Впрочем... это прекрасно подтвердило бы его слова о психическом расстройстве. С психа, ну что возьмешь?

В тот день они больше не возвращались к прерванному разговору, а на следующее утро Эгон, не дожидаясь рассвета, навсегда покинул ее дом. Оставив на столе коротенькую записку: «Оля, я рассказал тебе все. Надеюсь, ты примешь правильное решение».

Он уходил, осторожно ступая по мартовскому, уже начавшему слегка подтаивать насту, зябко кутаясь на ледяном ветру в подаренную ею куртку... как преступник, бегущий от правосудия. Уходил в темноту и неизвестность, и только крупная зеленая звезда, неподвижно зависшая над самым горизонтом, тускло освещала его одинокий путь.

Уже совсем рассвело, когда, окоченев и совершенно выбившись из сил, он вышел, наконец, на шоссе, где и поймал попутку до города... Ну а там... Пару лет Эгон перебивался кое-как, случайными заработками, жил на случайных квартирах... А потом эмигрировал в Германию, «по немецкой визе», как принято было говорить. И жизнь наладилась. Он выучился на автомеханика и устроился на вполне приличную работу, сменил несколько квартир, пока не остановился, наконец, на той, в которой обитал теперь, небольшой, но уютной и вполне подходящей по цене... Как это ни странно, но ремиссия оказалась устойчивой, и болезнь больше не возвращалась. Эгон перестал сторониться людей и не гулял больше по ночам; и светящихся аур вокруг растений он тоже никогда больше не видел... Но та далекая и как будто другому миру принадлежащая степь навсегда осталась с ним... и в нем. И иногда, украдкой приложив руку к толстому, шероховатому стволу дерева или, словно невзначай дотронувшись до теплой, красновато-пыльной земли, он ощущал под своей ладонью неприметное и едва уловимое, точно тиканье часов, биение жизни.

И все шло более или менее нормально... до тех пор, пока однажды вечером он не включил телевизор и не увидел на экране слепую, изувеченную девушку, читающую завораживающие, необыкновенные, затягивающие, как сон, стихи. Девушку, чье пронзительно-одухотворенное лицо так напоминало лицо самого Эгона, такого, каким он был без малого восемнадцать лет назад... когда...

О, нет, нет, такого просто не может быть, не бывает в жизни таких совпадений! И снова на глаза навернулись непрошенные слезы, и снова в отчаянии он заслонился руками от того, что незванным вторгалось в его спокойный и благоустроенный мир, пусть и не слишком счастливый, но надежный. Чтобы опять швырнуть его, беззащитного, в темный и пугающий хаос безумия.

Вот так, Эгон Райнерт, эта слепая девушка похожа на тебя, не просто похожа, она почти твоя копия, и что ты теперь собираешься с этим делать? Так и сиди, скорчившись в кресле, и пытайся убедить себя, что все это просто дурацкая случайность, самообман, что у тебе разыгралась больная фантазия... не убедишь. Не поверишь... сам себе не поверишь.

Он дотянулся, наконец, до соскользнувшего на пол пульта и выключил телевизор. Чутко прислушался к тишине: она была напряженной и странной... такой докрасна раскаленной, что, казалось, будто в ней летали искры. Сидел, не обращая внимания на остывающий на столе ужин, безвольно уронив голову на руки, и даже не удивился, когда тишина вдруг раскололась оглушительно-резким телефонным звонком.

— Да, Оля?

Минутное испуганное замешательство в трубке.

— Ты меня узнал?!

Эгон обреченно вздохнул.

— Я только что смотрел телевизор... Это... она?

В голове было непривычно пусто, и нужные, правильные слова не шли с языка; но и без слов они прекрасно поняли друг друга.

— Эгон, мне нужно с тобой встретиться... Мне обязательно нужно тебя увидеть... Нет, адрес называть не надо, я уже нашла его в «Желтых страницах», так же как и номер твоего телефона. Просто скажи, когда можно к тебе зайти. Я узнала от одних общих знакомых, в каком городе ты живешь, и когда нас... когда Леночку пригласили на эту передачу...

— Какие еще общие знакомые, что за чушь? — нетерпеливо перебил ее Эгон. — Ты хочешь прийти одна, или... с ней?

— Эгон, Леночка замечательная девочка... такая талантливая и добрая, ты полюбишь ее, вот увидишь... Она ведь так похожа на тебя.

— Да, я заметил, — Эгон старался, чтобы голос его звучал не так горько, но... увы, он ничего не мог с собой поделать.

Он совсем не умел притворяться, даже по телефону.

— Нет, не только внешне. Она так тонко все чувствует... Завтра суббота, ты не работаешь? Мы придем часам к двенадцати, хорошо?

— Господи, Оля, ну почему ты тогда меня не послушала, почему?! — он уже почти кричал в трубку.

— Эгон, пока, до встречи.

Короткие, отрывистые гудки. Он с силой швырнул трубку на рычаг...

Первое, что бросилось ему в глаза после восемнадцатилетней разлуки, это то, как безобразно и отвратительно она постарела. Когда-то густые и длинные, солнечно-золотые волосы теперь были коротко острижены и, очевидно, для того, чтобы скрыть седину, она выкрасила их в какой-то мерзкий рыжий цвет. Нарядное платье, наверное, специально купленное для этой встречи, показалось ему аляповатым и безвкусным. И морщины... да, разница в возрасте теперь была куда заметнее, чем когда-то... Неужели с этой почти старухой он прожил почти целый год под одной крышей, и спал на одной постели, и...

Эгон тоскливо скользнул взглядом по ее слегка расплывшейся фигуре и отвернулся. На ту, которую она привела с собой, осторожно и бережно придерживая ее за талию, ему даже не хотелось смотреть. Но взгляд его, словно притянутый невидимым магнитом, против его воли обратился к ней. Изящная и хрупкая, она спокойно и, казалось бы, безучастно стояла посреди его узкой прихожей, окруженная вечной, непробиваемой темнотой, которую не мог рассеять никакой, даже самый яркий свет. Но Эгон каким-то шестым чувством уловил исходящую от нее ауру напряженного, мучительного ожидания. Она не могла увидеть его, и у нее не было рук, чтобы его обнять, или ощупать его лицо; и все, что ей оставалось — это терпеливо, покорно ждать, пока он заговорит с ней. Но Эгон словно онемел и не мог произнести ни слова. Первой нарушила молчание Ольга.

— Эгон, здравствуй. Познакомься, это Леночка, — произнесла она нарочито бодро. — Ну, пожалуйста, скажи ей что-нибудь, — отчаянно, беззвучно шепнули ее губы.

— Здравствуй, Лена, рад с тобой познакомиться, — Эгон вымученно улыбнулся.

Какая разница? Его кривой улыбки она не видела все равно. Но от одного только звука его голоса лицо слепой девушки вдруг расцвело удивительной радостью; и она жадно, всем своим существом, словно цветок к солнцу, потянулась к нему. Это был голос ее отца! Человека, которого она, даже не зная, любила всей душой, встречи с которым ждала всю свою недолгую жизнь.

А Эгон смотрел на нее, ошеломленный этой неожиданной переменой; и ему сделалось плохо, совсем плохо.

— Леночка, — он пугливо, словно боясь обжечься, коснулся ее плеча. — Ты любишь музыку? Пойдем, я сейчас включу тебе музыкальный центр, у меня есть хорошие диски. Посиди, послушай, а мне надо поговорить с твоей мамой, мы так давно не видели друг друга... А потом мы пообедаем вместе, и... — он решительно не знал, что еще сказать.

Закрывшись, наконец, вместе с Ольгой на кухне, он дал волю своим эмоциям.

— Как ты могла? Почему ты меня не послушалась, ведь я же тебя предупреждал, просил, умолял... Посмотри, что ты наделала? Ты произвела на свет калеку, которая и дня не может прожить без посторонней помощи, обрекла ни в чем не повинного человека на вечные мучения...

— Подожди, Эгон, — некрасивая, стареющая женщина смотрела на него почти с ужасом. — Не кричи так, она может услышать.

— Плевать, — но он стал говорить тише. — Ну, неужели ты не могла найти себе... нормального мужика? Ведь я же тебе говорил, что от меня нельзя заводить детей!

— Ты тут совершенно ни при чем, — Ольга начала мелко, мучительно дрожать. — Это я не уберегла нашу девочку... Это я одна во всем виновата... Она родилась совершенно нормальной... Эгон, если мы так противны тебе, мы уедем сейчас же, немедленно. Но она так нуждается в твоей любви, она так хотела тебя... услышать. Ты знаешь, она говорит только о тебе, думает о тебе.. она чувствует тебя через все эти километры..

Эгон налил ей стакан воды и сам сел напротив.

— Что произошло, несчастный случай? — спросил он почти спокойно.

— Да... ей было пять лет, когда она упала с велосипедика... и поранила руки об острые камни. Вроде бы пустяковые царапины, но я повезла ее в город, к нашему врачу... Он выписал какую-то мазь, и я мазала ей ручки, но не помогло, и раны начали гноиться, и он сказал...

— Врач? Какой врач? — переспросил Эгон, чувствуя, как внутри у него все холодеет.

— Наш участковый врач... не помню его фамилии... Эджес? или Энгель?.. Такой внимательный и неплохой, в общем-то... А еще через год случилась новая беда. Мы пришли к нему, то есть к нашему врачу, для профилактического осмотра, и он сказал, что у девочки что-то с глазами, инфекция или грибок, я не поняла точно. Хотя она ни на что и не жаловалась... Прописал какие-то капли, но они не помогли, и зрение стало становиться все хуже, и...

Но Эгон уже не слышал ее. Потому что в голове у него вдруг возник неприятный и все нарастающий звон, сквозь который внезапно с силой прорвался знакомый до боли, гнусный, издевающийся голос: «Ну что, дружок, ты думал от меня убежать? Не правда ли, ты так на это надеялся? Наверное, ты не ожидал, что я нанесу тебе ТАКОЙ удар?»

И он бросился на пол, в панике сжимая голову руками и отчаянно, истерически рыдая. И не видел уже, как растерянно мечется по квартире женщина, не зная, что делать, кого звать на помощь... За что, доктор Энджел? За что?!

 

© Copyright: Джон Маверик 2009

Призрак моей любвиДом на краю мира Маленькое волшебствоКаникулы на том свете
Можно я вырасту деревом?Ночь непрощения Большая глубина. Послание снега
Таракан разумныйЧерная собака Я и мои злые гномикиЖелтые бабочки
В моем погребе кто-то живетМаленький музыкантРазноцветный снег
Сказки для АлексаКелев — На краю степи —
Танец осенних исчезновений

Содержание раздела — Рассказы — СказкиМиниатюрыКрупная прозаСтихи

Альманах 1-09. «Смотрите кто пришел». Е-книга в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1,8 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Подробная информация люк сантехнический размеры на нашем сайте. . Подробности Свадебный салон тут.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com