ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Джон МАВЕРИК


СКАЗКИ ДЛЯ АЛЕКСА

Рассказ

Его звали Алекс. А фамилия звучала необычно, на французский манер — де Темпль. Сказать, что он был странным мальчишкой, было бы не совсем верно. Это мы сделали его странным.

Алекс, сколько я его помню, всегда был отщепенцем, неприкасаемым, с которым брезговали общаться даже первоклашки. Его не принимали ни в одну игру, да что там игры, он даже в столовой сидел не за общим столом, а за отдельным столиком около двери. Любая беседа смолкала, стоило Алексу приблизиться, а говорившие молча, в упор, разглядывали его, усмехались и ждали, когда он отойдет.

Де Темпля считали в интернате парией, так повелось, и повелось не случайно. Большинство ребят у нас были из неблагополучных семей, многие круглые сироты. Официально информация о происхождении воспитанников скрывалась, но, так или иначе, все про всех знали и обсуждали тайком, кто, как, почему и откуда. Про Алекса сплетничали, что он отказной ребенок несовершеннолетней матери. И это воспринималось, как клеймо. Ясно, что яблочко от яблони недалеко падает. Чего, скажите на милость, можно ожидать от сына малолетней шлюшки, забеременевшей бог весть от кого и кинувшей выстраданное чадо на попечение государства?

Увы, но Алекс де Темпль разве что залететь не мог, поскольку был мальчиком. Зато с самых что ни на есть юных лет привык ложиться подо всех подряд — так о нем говорили — под учителей, оценок ради, под старших ребят, за просто так, по первому требованию.

Может быть, и неправду болтали, но два факта были известны доподлинно. Однажды девятилетнего Алекса вытащили из постели старшеклассника Кевина В. Конечно, скандал на весь интернат, позор обоим, но очень скоро Кевин куда-то исчез: вероятно, его перевели в другую школу А маленький де Темпль остался неприятную кашу расхлебывать. И расхлебывать пришлось по полной.

Не прошло и полугода, как его вызвал к себе для педагогической беседы директор интерната Пауль Штеттлер. То есть просто втолкнул в кабинет и двери плотно закрыл. О чем получился разговор мы могли только догадываться. И гадали: еще долго после того рисовали в своем неокрепшем воображении картины, одна другой гротескнее, в то время как несчастный Алекс плакал, закрывшись в душевой кабинке. К нему не решались даже приблизиться и обходили молчаливым полукругом, как будто он был поражен бациллами чумы.

Именно тогда начало возникать вокруг Алекса де Темпля пространство отчуждения. Сперва хрупкое. Мы, хоть и чувствовали, что с нашим товарищем творится что-то чуждое и противоестественное до жути, но не могли по малолетству осознать всей глубины его падения.

Однако визиты в директорский кабинет повторялись с удручающей периодичностью. И Алекс больше не плакал, разве что ночью, в подушку. Но кроме меня — а наши кровати стояли рядом в комнате, рассчитанной на четверых, — его всхлипываний никто не слышал.

И он изменился. Уже к двенадцати годам в его речи появились грассирующие, манерные нотки, а в походке — педерастическая расхлябанность. Так нам казалось.

У него даже завелись карманные деньги (о, неужели Штеттлер ему за ЭТО платил?), которые мальчишка тратил, самовольно отлучаясь в ближайший поселок. Покупал себе иногда сладости, а чаще — книги. Ему все сходило с рук.

Как, скажите, могла наша маленькая детская община защититься от такого разлагающего явления, как Алекс де Темпль? Нам ничего не оставалось делать, кроме как отгородиться от него — ребенка, так подло предавшего собственное детство.

Пускай читает книжки, вон, у него даже Библия на тумбочке лежит — пухленький томик в черной, тисненой золотом обложке. Грехи замаливает? Ну-ну!

Ему, конечно, хотелось поиграть. Погонять мяч в футбольной команде, посмотреть пьеску в школьном театре, да мало ли что еще. Но за любые попытки нарушить дистанцию Алекса били. Заталкивали молча в угол и колотили до синяков, а порой и до крови, вкладывая в удары все свое презрение, не к нему даже, а к тому безнравственному, что он в наших глазах олицетворял.

И я бил, каюсь. И долго потом мне чудился его тяжелый, укоризненный взгляд. Ни на кого из мальчиков Алекс не смотрел так, как на меня. А один раз обронил вполголоса: «Жестокость тебе не к лицу, Натан». И отвернулся, кусая губы.

Но он никогда не жаловался. Хотя мог бы накляузничать своему покровителю-любовнику. Или любовникам? Безропотно терпел побои, а с изоляцией смирился, привык. И держался не униженно, а как наследный принц в изгнании. Не опускал глаза, а гордо вскидывал голову, проходя мимо нахохлившейся компании ребят. Брал книжку и усаживался на виду у всех на ступенях жилого корпуса. Сидел, греясь в мягких лучах сострадательного солнца, и читал... он, вообще, много читал. А что ему оставалось делать?

Таким он был, Алекс де Темпль. Да, странным, а кто бы не был странен, окажись, не дай Бог, на его месте?

Наши кровати стояли рядом, но мне как-то ни разу не случалось остаться с ним один на один. Не то чтобы я этого избегал — хотя, может, избегал инстинктивно — но так выходило, что всегда покидал комнату вместе с остальными и не возвращался, зная, что в ней нет никого, кроме Алекса. Я неловко себя чувствовал в его присутствии.

Но в тот день — а нам было уже лет по четырнадцать — оба восьмых класса отправились с утра в поход к окутанной молодым сосновым лесом Огненной Горе. Традиционная весенняя вылазка с гриль-вечеринкой и набившим оскомину рассказом о шахтерском прошлом нашего края. Когда-то здесь горела земля. Точнее, в районе Огненной Горы полыхали глубокозалегающие угольные пласты, так что весь красно-бурый склон клубился едким дымом. Что привело к подземному пожару — не знаю, какая-то авария на шахте — но продолжался он почти четверть века. Потом понемногу стих, перешел в спокойное тление. Но и сейчас из трещин между камнями вытекают струйки тепла, и в воздухе разлит острый запах серы.

Все ушли, а меня с утра лихорадило, и сильно болело горло. Я лежал натянув одеяло до подбородка и отрешенно смотрел в левый верхний угол окна, где среди яркий бисеринок паутины барахтался, все больше запутываясь, огненный мотылек. Боролся за свою маленькую, никчемную жизнь.

— Болеешь? — я вздрогнул, услышав над собой голос Алекса де Темпля. Как ему удалось так неслышно войти? Или я задремал? И как он смеет со мной разговаривать?

Алекс стоял у моей кровати, небрежно усмехаясь. Высокий, хорошо сложенный мальчик, физически, наверное, гораздо сильнее меня. Стоял слишком близко, мне сразу сделалось неуютно.

Мог ли он меня ударить? Да пусть бы только попробовал, ему бы ребята... его бы потом... Не хорохорься, Натан, не боится он ни тебя, ни твоих друзей. Он чего-то другого боится... того, чему ты и названия подобрать не сможешь.

— Почему ты не пошел на Гору? — спросил я, и собственный голос показался мне тонким и бесцветным, как мучительно пробивающееся сквозь темноту растение. Лихорадка превратилась в жестокий озноб.

Де Темпль передернул плечами.

— Чего я там не видел? Мне Пауль разрешил остаться.

Пауль... Как жеманно он произнес имя директора, слегка растягивая гласные. Конечно, для всех нас «господин Штеттлер», а для него просто «Пауль». И эта гнусная улыбочка... Что за тварь ты, Алекс!

Мотылек в паутине перестал биться, спеленал сам себя в тугой, искрящийся кокон. Теперь настало время пауку полакомиться добычей. Приблизился осторожно, черный, лохматый. Вцепился в жертву всеми восемью лапами, всосался прямо в сердце, гася хрупкое живое пламя. Крошечное насекомое отчаянно дернулось и замерло. В комнате было так тихо, что мелкое серебряное тиканье часов казалось оглушительным. И в этой страшной тишине я каким-то необъяснимым образом услышал полный боли предсмертный крик мотылька.

— Маленькое жертвоприношение, — прокомментировал увиденное Алекс. — Совсем маленькое. Бабочка не может страдать как человек. Даже если у нее вырывают сердце.

— Что? — растерялся я.

Он и на уроках иногда говорил странные вещи. Начитался книжек.

— Жертвоприношение, — повторил Алекс. — Зачем оно, как ты думаешь?

— Паук был голоден, — предположил я.

— Так, — де Темпль бесцеремонно присел на мою постель и, закатав рукав до локтя, продемонстрировал руку, вспухшую сплошным черно-багрово-желтым синяком. — Это сделал мне ты позавчера. Тоже был голоден?

Я отвел глаза. Он прав, стыдно целой компанией бить одного.

— Подожди, я прочту тебе кое-что, — Алекс потянулся и взял со своей тумбочки черный томик, раскрыл его на коленях. — «Левит», глава первая, — он принялся читать. О том, как следует выбрать жертву, самого лучшего тельца в стаде, «без порока». Как заколоть его у жертвенного камня, содрать кожу, вынуть внутренности, окропить жертвенник кровью. Живодерство, да? — А вот еще из «Бытия», — он перелистнул несколько страниц назад. — «Бог сказал: возьми сына твоего, которого ты любишь...»

Я зевнул. История жертвоприношения Исаака была мне известна.

— Ты можешь себе представить, Натан, чтобы Бог так сказал?

— Не знаю, Алекс. Это было давно, — разговор на абстрактные темы нагонял скуку. Я, вообще, не понимал, что хочет от меня де Темпль.

— Давно, говоришь? А не пару ли дней назад мы изучали эту книгу на уроке религии? Да ты почитай Библию, Натан, почитай внимательно! Там в каждой строчке — призыв убивать или калечить. «Око за око, зуб за зуб»!

— Христос учил: не убий, — попытался возразить я, не очень хорошо представляя, кто из библейских персонажей к чему призывал.

— Его самого убили! — Алекс захлопнул книжку и презрительно швырнул ее обратно на тумбочку. — И не Христос, а Моисей в десяти заповедях. Натан, помнишь, как ты во втором классе сцепился с Йенсом, когда он залил чаем твой рисунок? С домиком, качелями и собачкой?

Я не помнил ни драки, ни, тем более, рисунка. Как, впрочем, и самого Йенса. Вернее, помнил, но смутно. Это был мальчик, который учился с нами два года, а потом его забрали из интерната в приемную семью.

— Ну?

— Твоя мазня доброго слова не стоила. Детские каракули. Но и домик, и собачку ты нарисовал. Сам. И тебе было обидно, что кто-то их испортил. Неужели ты думаешь, что Бог на самом деле желает, чтобы убивали, мучили и оскверняли его творения?

— А кто тогда?

Алекс де Темпль торжествующе улыбнулся. Я задал правильный вопрос.

— Идем, сейчас узнаешь. Тут недалеко.

— У меня температура.

— Ерунда, — он резко сдернул с меня одеяло. — Одевайся.

Я быстро натянул брюки и футболку, путаясь в одежде — хоть бы он не смотрел на меня так! — сунул ноги в сандалеты, и мы вышли на залитое жестким белым светом крыльцо.

Меня трясло, мутило от ярких красок, голова предательски кружилась. Пахнущий цветами весенний ветер неприятно холодил мое разгоряченное лицо.

— Пойдем за территорию, — попросил я.

Алекс усмехнулся и кивнул.

Прямо за воротами интерната начинался луг, желто-белый от диких нарциссов, а за ним — прозрачная лесная просека. Если пройти дальше по сухому, пропитанному солнцем пролеску, можно выйти на дорогу, ведущую к Огненной Горе.

Мы выбежали на середину луга и одновременно нырнули в теплое озеро молодой травы. Я растянулся на его мягком дне и с облегчением закрыл глаза, позволив ласковым бликам играть на моих ресницах.

— Слушай, — прошептал Алекс.

Жужжали пчелы, сочно гудели оранжевые шмели, назойливо чирикала какая-то птичка. Вдалеке глухо бормотал ветер, заблудившись в опрокинутых в синюю пустоту кронах осин.

— Что я должен услышать?

Алекс вздохнул.

— Слишком много посторонних звуков. Надо прийти сюда ночью, когда птицы и насекомые будут спать.

— Хорошо, — улыбнулся я.

Мир вокруг вдруг сделался расплывчатым и удивительно уютным, и совсем не хотелось возвращаться в пропахшую пылью комнату. Алекс де Темпль больше не внушал мне ни страха, ни неприязни. Странно было лежать рядом с ним и вслушиваться в ленивую тишину.

Наверное, я задремал. Очнулся от осторожного прикосновения травинки к щеке.

— Натан, тебе плохо?

— Нет... Не знаю. Я, похоже, заснул.

Де Темпль склонился надо мной и обеспокоенно вглядывался в мое лицо.

— Ты, правда, болен. Не стоило никуда тебя тащить, извини.

Неплохой он, как будто, парень, и мы могли бы стать друзьями, но...

— Слушай, зачем ты это делаешь? — спросил я его в упор.

— Ты о чем?

— Зачем трахаешься со всеми подряд?

— Я... что? — взгляд Алекса стал растерянным и жалким. — С кем это со всеми?

— Ну, со Штеттлером. И с другими тоже.

— С какими «другими»? — я чувствовал, что его растерянность начала перерастать в злость. — Что, черт возьми, вы там про меня болтаете?

— Но насчет Штеттлера ты согласен? — продолжал наседать я.

— Это никого не касается, — отрезал Алекс. — Господи, Натан, что за дурацкий вопрос «зачем?»! Неужели ты думаешь, что я сам этого хотел? — и совсем тихо прибавил: — Я был маленький... тогда... первый раз.

Несколько секунд мы ошеломленно смотрели друг на друга.

— Но... Алекс, — начал я неуверенно. — Понимаю, что тогда ты его боялся. И, конечно, он был сильнее. Но сейчас? Ты почти взрослый, что он может тебе сделать?

— Убить, например.

— Штеттлер грозился тебя убить? — опешил я.

— А ты как думаешь? Он уже преступник и терять ему нечего. А убийство не так трудно замаскировать под несчастный случай. Ну, или под самоубийство.

Де Темпль нервно теребил в тонких пальцах сорванный стебелек. Нарцисс, надломленный и почти увядший, со смятым золотым венчиком.

— Да. Пауль меня убьет. Еще раньше, чем мы закончим школу.

— Я не верил, что такое может быть. Но мне не понравилось, как он это произнес. Даже не испуганно. Обреченно.

— Алекс, он...

«Он не посмеет», — хотел я сказать, но запнулся. Откуда мне было знать, посмеет или нет Пауль Штеттлер убить Алекса де Темпля, которого он насиловал в течение пяти лет, чуть ли не на глазах у всех, пусть и за закрытыми дверьми кабинета? Преступление проще всего скрыть, уничтожив жертву. Никто не должен знать о том, что происходит за закрытыми дверьми.

— Иди в полицию, — прошептал я торопливо, как будто кто-то мог подслушать. — Немедленно.

— Нет.

— Но почему, объясни...

— Нет, это ты, пожалуйста, объясни, — перебил меня Алекс резко и зло, и я видел, как от нас в испуге разлетались, расползались, распрыгивались крошечные луговые обитатели. — За что меня ненавидят твои друзья?

— Мы... — я споткнулся на этом слове и тут же поправился: «они» — Они считают, что ты сам во всем виноват.

— Прекрасно, — сказал Алекс. — Разумеется. И в чем же я виноват?

— Ну, во-первых... — я неловко пожал плечами. Желание обвинять де Темпля в чем бы то ни было пропало бесследно. Одно мне стало ясно: на его месте мог очутиться любой из нас. Хотя... а как же та давняя история с Кевином, с которой все началось?

— Продолжай, что же ты?

— Помнишь, как тебя застукали в постели с Кевином? — спросил я неуверенно. Конечно. Сейчас он заявит, что Кевин тоже затащил его насильно, разве шестнадцатилетний парень не сильнее девятилетнего мальчишки?

— Помню, — мрачно кивнул Алекс. — Меня отчитали, как последнюю тварь, и опозорили на всю школу, а я даже не понял, за что.

— А было не за что?

— Мы ничего не делали! В смысле секса. Просто грелись под одним одеялом, ночи тогда были холодные. И он мне рассказывал сказки. Всякие истории, я их почти забыл... про слепых эльфов, например. И другие.

— Слепые эльфы? — удивился я.

— Ну да, которые днем спят на чердаках, притворяясь обрывками газет или старым тряпьем, а по ночам вьются вокруг горящих фонарей и печных труб. Они не видят света, но тянутся к теплу, — Алекс грустно усмехнулся. — Такие глупые сказки. Смешно сейчас вспоминать.

Я тоже улыбнулся, хотя фантазии Кевина вовсе не показались мне смешным. Скорее жуткими.

Ночные эльфы. Наверное, температура у меня зашкаливала за сорок, потому что и шелковый тент неба, и зеленая стена травы дробились разноцветной мозаикой. Я блуждал по пыльным чердачным лабиринтам, и разбросанные то тут, то там газетные листки, привлеченные теплым запахом крови, хищно льнули к моим ногам.

...................................................................................

Окончание

кровмаркет отзывы

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com