ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Джон МАВЕРИК


СКАЗКИ ДЛЯ АЛЕКСА

Окончание. Начало здесь

.......................................................................

— Натан, да что с тобой? — Алекс тряс меня за плечо. — Пошли, сейчас наши вернутся.

Он мягко обнял меня и легко, точно тряпичную марионетку, поставил на ноги. Я полулежал в его руках, жмурясь от прямых оранжевых лучей, просеянных сквозь острые вершины далекого леса. Неужели так быстро наступил вечер?

— Идем, — настойчиво повторил Алекс. — Нехорошо будет, если нас застанут здесь.

Не знаю, как мы добрались до нашей комнаты.

Мое тело еще помнило его нечаянные объятия, а в голове испуганными бабочками бились обрывки разговора. Я зарывался в тонкое кружево сна и представлял себе Алекса, лежащего рядом со мной среди примятых цветов, и его страстный шепот: «Слушай!» Он обещал открыть мне какую-то тайну. Это я помнил точно, а все остальное смялось и перепуталось. Нужно пойти ночью на луг? Или в лес? На Огненную Гору? Мне виделось, что мы пробираемся по спящему лесу, странному и застывшему, и ищем магический цветок папоротника, который распускается раз в сто лет, но зато может исполнять любые желания.

А потом снилось, что мы оба стоим перед большим плоским камнем, у подножия окутанного серным дымом склона, и Алекс объясняет, что это друидский жертвенник.

«Ты хочешь меня убить?» Друиды приносили в жертву людей, если я что-то не путаю. Вырывали печень, сердце, глаза, а кровью окропляли корни священных деревьев... это будет покруче, чем все двадцать семь глав «Левита».

«О, нет,» — Алекс загадочно улыбается, лунный свет тускло блестит на стыдливо прячущемся в складках одежды лезвии ножа. «Мы избранные — ты и я. Мы избраны для настоящей друидской мистерии.» Мне страшно, я хочу убежать, но не могу пошевелиться, не могу издать ни звука, словно чьи-то липкие пальцы прижимают мой язык к небу. Де Темпль — как я сразу не догадался, что фамилия у него вовсе не французская — осторожно берет меня на руки и кладет на жертвенник. Остро сверкнув мне в глаза, нож падает на землю. «Любовь, Натан, это всегда мистерия.» Ох! И пригрезится же такое!

Я ненадолго выныривал из горячего потока сновидений, чувствуя, как учащенно бьется сердце и пылают щеки. И не только от высокой температуры. Искал глазами Алекса, но его нигде не было. В комнату входили ребята, разговаривали. Вроде бы обращались ко мне, но их лица расплывались, а слова сливались в сплошной белый шум.

Потом приходил врач и тоже что-то говорил. Отрывисто, резко. Мне казалось, что он в чем-то меня обвиняет. Все меня в чем-то обвиняли. Нет, не меня, Алекса. Где он? Что с ним сделали?

В конце концов меня забрали в больницу со скарлатиной и какими-то осложнениями. А выписали только в начале июня. Я вернулся в родную школу ослабевший и недоверчивый. Со смутным беспокойством ожидая встречи с друзьями и особенно... Да, я продолжал думать о нем. Мог ли он подсмотреть мои горячечные сны? А что если я говорил в бреду? Я рисовал в воображении, как подойду к нему на глазах у всех и скажу: «Привет, Алекс!», громко, чтобы другие слышали.

Все казалось прежним, только в воздухе больше не пахло весной. Во дворике перед жилым корпусом двое моих товарищей по комнате — Кай и Цедрик — и еще один мальчик из параллельного класса, Петер, играли в «рестлинг-чипы». Алекс де Темпль сидел поодаль, на крыльце, по своему обыкновению с книгой в руках. Меня он не заметил или сделал вид, что не заметил. Я спокойно кивнул ребятам, неторопливо пересек двор и примостился на ступенях рядом с Алексом.

— Привет. Что читаешь?

Он быстро взглянул на меня и тут же снова опустил глаза в книжку, но я успел уловить тень улыбки, порхавшей в глубине его зрачков.

— Натан, — произнес он тихо. — Тебе лучше не сидеть здесь. Иди к остальным.

— Боишься? — спросил я с вызовом.

— Мне-то чего бояться?

— Я больше не хочу участвовать в бойкоте, который считаю несправедливым, — сказал я твердо, зная, что Петер, Цедрик и Кай уже прекратили игру и смотрят на нас.

— Смело. — Алекс одарил меня восхищенным взглядом. — Но глупо. Ты должен заботиться о своей репутации. Такими вещами не шутят, Натан.

Я знал, что веду себя неразумно, но отступать было некуда. Я шел по горящим мостам, без права вернуться. Без права спрятаться в удобную скорлупу неведения. Сделать вид, что не было нашего разговора, или, может быть, он мне приснился, как друидский жертвенник, как мистерия любви?

Так просто оболгать человека, еще проще — согласиться с теми, кто лжет. Ты видишь, Натан, серединного пути нет. Полуправда — это та же ложь, если не хуже.

— Ты ошибаешься, — прервал мои размышления Алекс. («Неужели он умеет читать мысли?» — удивился я) — Ты просто не все понимаешь. Я обещал тебе кое-что показать, помнишь?

— Когда? — я жадно уцепился за его слова. — Сегодня ночью?

— Посмотрим, — он поднялся, рассеянно отряхивая брюки от тонкой золотой пыли. — Пока, Натан.

Я ожидал, что ребята забросают меня вопросами о больнице — шутка ли, проваляться целых шесть недель! — и о беседе с де Темплем, конечно. Но я ошибся. Они, вообще, не спросили. Ни о чем. Как будто меня не было.

Не люблю ночные прогулки. Ночью не только кошки серы, но и контуры смазаны, углы искажены и звуки навязчивы. Каждый шаг эхом разносится по дому, дробится на множество шорохов и скрипов. Заставляет испуганно съеживаться, кутаясь в рваное покрывало темноты.

Я торопливо оделся и выскользнул вслед за Алексом из комнаты. Спустился на первый этаж, скользя рукой по тускло серебрящимся во мраке перилам. Осторожно, чтобы не упасть и не наделать, не дай Бог, шума. Покидать жилой корпус после отбоя запрещалось, а входная дверь запиралась в половине одиннадцатого вечера.

— «Откуда у тебя ключ?» — «Ясно откуда. От Пауля, мог бы и не спрашивать». — «Ты что, по ночам к нему ходишь?» — «Ш-ш-ш... заткнись, перебудишь всех».

Мне было все равно, куда идти, на луг или в лес. Поговаривали, что в наших краях водятся волки, кабаны и даже иногда встречаются бешеные лисицы. Но страха я не испытывал, только острое, радостное возбуждение, словно сама природа вокруг нас была пропитана пряным запахом тайны. Рядом с Алексом можно было бояться людей, но не лесного зверья.

Внешняя калитка тоже оказалась на замке, но перелезть через низенький заборчик не составило труда. Мы шли по колено в черной траве, искрящейся зелеными бусинами светлячков. Ночь смотрела на нас тысячами любопытных звезд, услужливо стлалась нам под ноги бледной дорожкой лунного света. У самого края луга, там, где травяные заросли кончались, сменяясь мягкими кустиками мха, Алекс даже не лег, а упал, прильнув к земле, словно выслеживающий добычу хищник. Я последовал его примеру. Было влажно, но не холодно, и так тихо, что стук собственного сердца казался оглушительным.

— Слушай землю! — приказал Алекс.

Я замер, вдавив ухо в колючий мох. Затаил дыхание... Мне навстречу, сквозь сплетение корней, рвался тонкий, плещущийся звук. Вибрировал, уплотнялся, переходя в глухое ворчание, чавканье, неприятный скрежет. Потом вздымался до приглушенного визга. Словно в глубине кто-то, умирая, корчился от боли.

Странно. Кто там может быть или что? Полевые мыши? Кролики? И те, и другие живут в норах, и не исключено, что шум от их возни достигает поверхности.

Грунтовые воды, текущие, как кровь, по черным венам Земли? Почвенный газ?

— Что ты слышишь?

Я постарался описать, как мог.

— Нет, не кролики, — сказал Алекс, — и не подземные родники.

— А что?

— Ты должен был услышать сам, иначе не поверил бы.

Он замолчал и как будто задумался.

Необычное место здесь. Словно земля живая: ворочается, стонет, скулит. Мне мерещилось, что я лежу на спине огромного зверя, заблудившись пальцами в его слипшемся от ночной росы меху.

— Это не только тут, — заметил де Темпль. — Это везде. Они всюду, но очень глубоко.

— Кто они, Алекс?

— Не знаю. Я не знаю, как они называются, и никогда их не видел. Собственно, их невозможно увидеть. Думаю, они похожи на гигантских гусениц или личинок майского жука. Знаешь, толстые белые черви. А питаются не листвой или корнями, а болью. Не только нашей, а всех живых существ, но у человека страдания больше всего.

Я молча кивнул: да, так. Когда кому-то больно, вокруг него возникает нечто липкое и жгучее, какая-то невидимая, но, тем не менее, реальная субстанция. Наверное, это можно есть или пить, ведь пьют же некоторые насекомые кровь.

Алекс де Темпль говорил спокойно, почти равнодушно, но чем-то зловещим веяло от его слов. Чем-то похожим на сказки Кевина, и все-таки слишком настоящим, чтобы принять их за выдумку. И доносившиеся из-под земли звуки были настоящими. Но я все-таки спросил:

— Тебе Кевин рассказал?

— Ну, да, — нехотя признался Алекс. — Он, кажется, в книжке прочитал. Но, не важно. Я сразу понял, что это правда. А сейчас точно знаю, что правда. Я их чувствую. Висят на мне, как пиявки. Десятки, а может быть, сотни. И тянут, сосут... Заставляют мучиться и заставляют других меня мучить.

— Жертвоприношение, — подсказал я, вспомнив мотылька в паутине.

— А когда нечего станет тянуть — боль ведь постепенно притупляется — тогда убьют. Какая разница, чьими руками, Пауля или кого-то еще. Только школу мне не окончить. Да, Натан, жертвоприношение. Я обречен на заклание и ничего не могу с этим поделать. Бьюсь, как рыба в сачке, но без толку, в меня уже вцепились. Барахтайся — не барахтайся, все равно зажарят и съедят.

Он тщетно пытался скрыть страх, но голос все равно дрожал. Чуть-чуть, самую малость. Мужественный Алекс, но до чего же не хочется умирать в четырнадцать лет!

— Так это и есть те самые боги, которым древние приносили человеческие жертвы, — задумчиво произнес я.

— Они даже не разумны! Какие боги? Безмозглые черви-паразиты. Мы каждую секунду совершаем миллионы жертвоприношений, только для того, чтобы задобрить прожорливых монстров, чтобы они могли размножаться и расти. И находить новые жертвы, — он судорожно вздохнул. — Сами не знаем, что делаем, Натан.

— Но как они могли к тебе присосаться, — недоумевал я, — если ты здесь, а они — там?

Я похлопал ладонью по ершистой моховой подстилке.

— Человек как дерево. Корнями уходит в землю, а вершиной достает до звезд, — ответил он загадочной фразой и снова замолчал.

На мое лицо падал перламутровый свет, и в глазах тонула полная луна. Алекса скрывала густая тень, только зрачки мерцали в темноте таинственно-зеленым.

Де Темпль казался мне гораздо старше своих лет, может быть, потому, что у него уже был сексуальный опыт. Я чувствовал себя рядом с ним ребенком... глупым, мечтательным. И поверил ему, как он сам когда-то верил Кевину, греясь теплом его тела и растворяясь в странном очаровании его злых сказок-фантазий. Не зная, что стоит лишь на секунду забыться, и сон превратится в явь.

Когда в таинственный предутренний час мы возвращались обратно, я видел, как обугленные клочки газет вьются вокруг единственного на территории интерната мутно-желтого фонаря. Земля под ногами кишела кровожадными монстрами, готовыми впиться мне в пятки сквозь толстые подошвы ботинок. А моя рука доверчиво лежала в ладони Алекса де Темпля. Отверженного, неприкасаемого, изгоя. Я чувствовал себя запущенным в сапфировое небо мячиком, так жутко и радостно было на душе.

— Теперь ты понимаешь, почему от меня лучше держаться подальше? — спросил он меня тогда, заглядывая в глаза. С затаенной надеждой, что я скажу «нет». — Сожрут, примутся за того, кто рядом. Хочешь разделить мою участь?

— В том, что касается Штеттлера — нет, — ответил я спокойно. — А в остальном... Я не боюсь Их.

— Не веришь мне?

— Верю.

Хрупкое чувство, которое зародилось в нас той ночью... дружба на грани любви. Подобное переживают только в детстве или очень ранней юности. Чистые ощущения, не омраченные ни страстью, ни ревностью, ни желанием обладать.

Мы просыпались с первыми проблесками утра, когда грязно-серое небо на горизонте начинало зеленеть, обретая яркость и прозрачность озерной воды, а верхушки далекого леса — слегка серебриться. Тихо выскальзывали из душного корпуса и устремлялись на свободу, туда, где нас никто не мог увидеть, одернуть, схватить за руку. И роса обжигала наши босые ноги. По заросшему клевером лугу мы бежали, как по горящим углям. Бродили по лесу, иногда доходили до самой Огненной Горы, взъерошенной рыжими облаками тумана.

Помню, как указал Алексу на простой деревянный столик с двумя скамеечками из распиленного вдоль дерева.

— В моем сне здесь был друидский жертвенник.

И тут же осекся, увидев страх в его глазах.

— В каком сне, Натан?

Я рассказал. И даже то, что относилось к «мистерии». Ожидал, что Алекс удивится или хотя бы усмехнется, но он смотрел на меня внимательно и печально.

— Мне никогда не нравилось это место. Пойдем отсюда.

На нас словно повеяло смутной болью ранней осени, как будто медленно растущая ночь уже похищала волшебные рассветные часы и облетало с деревьев наше недолгое счастье.

Мы шли назад, держась за руки, по неширокой лесной улочке. Живой изумрудный свет сочился сквозь сомкнутые кроны, расцвечивая песок под нашими ногами.

— Натан, — мягко остановил меня Алекс. — Смотри.

Два засохших дерева застыли рядом, переплетясь ветвями. Прямые и облитые солнцем, они казались лестницей, уходящей в небо. Может быть, той самой, по которой на заре монотеизма поднимались и спускались ангелы. Но ангелов мы не видели, лишь дрожащую на теплом ветру прозрачную радугу, будто невзначай зацепившуюся за одну их ступенек. Мы чуть не поднялись по ней тогда, по этой лестнице, одного шага не хватило. Одного движения, и вырвали бы свои корни из земли. Но мы стояли, не смея шелохнуться, боясь спугнуть зыбкую иллюзию.

Увы. Конечно, днем мы вели себя не так демонстративно. Но можно ли что-то скрыть, когда все у всех на виду?

Я был готов к тому, что меня станут бойкотировать, как Алекса, сплетничать за спиной. Говорить гадости, и даже не трудно предположить какие. У моего друга определенная репутация, тут уж ничего не попишешь.

Одного я не предполагал: что всю злобу и негодование ребята обрушат на Алекса. Что изоляция сменится травлей, его начнут избивать уже не для острастки, не для того, чтобы держать на расстоянии. А по-настоящему жестко, жестоко, страшно. Каждый день, не давая оправиться. И никто за него не вступится, и он никого не попросит о помощи, уверенный, что это — начало конца.

А, наверное, можно было что-то сделать, отменить предрешенное, Алекс, ведь можно было? Почему же мы ничего не сделали, почему никто не вмешался, чего мы все боялись, почему... Стоп. Не надо истерик.

Дело минувшее, а что прошло — то прошло. Но смогу ли я забыть, как он сидел на холодном кафеле в душевой, вытирая с лица кровь. А я обнимал его, самого дорогого человека, сам плача от его боли, жалея, что не против меня беснуются голодные монстры.

«За что они тебя» — «За то, что подружился с одним из них.» — «Я не один из них». — «Знаю».

Алекс улыбался мне разбитыми губами, вымученно, через силу. И прижимал к себе, превозмогая боль.

Почему-то ребята меня не трогали. Избегали общаться, но не били. Смотрели скорее с пугливым сочувствием, чем с неприязнью. А мне было бы легче, если бы меня избивали тоже. Ведь я поклялся разделить его участь: в рай — так в рай, на жертвенник — так на жертвенник.

 

А потом он покончил с собой. Наглотался битого стекла, и... не стану описывать. Но спасти его не смогли. Не успели. Я не понял, что толкнуло его на самоубийство, и, кажется, никто не понял. Но причина была, он не сломался бы так просто. Он был сильным.

Возможно, Штеттлер пытался с ним что-то сделать, но я не верю, что смог. Конечно, не смог бы, Натан бы ему не дался, кто угодно, только не он.

Его хоронили всей школой, очень многие плакали. Потому что Натана Галеви все любили.

Нет, я не оговорился. Натан Галеви. Я солгал вам, простите. Это я — Алекс. Стыдно было признаться в некоторых вещах, вот и смалодушничал, и рассказал свою историю от чужого имени. Но все, что рассказал — правда.

И все-таки — как ошибся! Думал, что меня изберут жертвой, а ведь жертва должна быть чистой, «без порока». Таких, как Натан, забирают первыми, такие, как я, приговорены жить.

Три года прошло со дня его смерти. Я кое-как окончил школу, да, было не до оценок. Учусь в Berufsschule и подрабатываю, чтобы оплачивать отдельную квартиру. Стараюсь хоть как-то наладить незамысловатый быт, собрать по жалким крупицам, склеить из осколков.

Прошлое еще впивается в меня своими крючками, но я отцепляю их, один за другим. Да, Натан, я кое-что понял. Не желаю больше участвовать во всеобщем жертвоприношении.

Я буду счастлив, неважно, где и с кем. Счастье, оно здесь, стоит и смиренно ждет, не решаясь постучать. Я открою дверь и впущу его, и плевать, кто и что обо мне подумает. Главное — не откармливать подземных вампиров, вот только залижу царапины на сердце и буду жить так, как хочу.

Вампиры? Да полно, Алекс! Сон разума рождает чудовищ, неужели ты не знаешь? Хватит верить в жестокие сказки. Пора взрослеть.

 

© Copyright: Джон Маверик 2009

Призрак моей любвиДом на краю мира Маленькое волшебствоКаникулы на том свете
Можно я вырасту деревом?Ночь непрощения Большая глубина. Послание снега
Таракан разумныйЧерная собака Я и мои злые гномикиЖелтые бабочки
В моем погребе кто-то живетМаленький музыкантРазноцветный снег
Сказки для Алекса — КелевНа краю степи
Танец осенних исчезновений

Содержание раздела — Рассказы — СказкиМиниатюрыКрупная прозаСтихи

Альманах 1-09. «Смотрите кто пришел». Е-книга в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1,8 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

http://mariela.ru/ пышные юбки и нарядная детская одежда оптом. . http://preventiva.ru/ регистрация ип. Пошаговая инструкция по регистрации.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com