СТИХИ
* * *
— Мамочка,
слышишь:
кричит
ночь,
будто ее по глазам бьют...
Если б
у Бога
была
Дочь,
было бы легче тогда бабью...
— Думаешь,
милая?
Рас-
пад
жизни на две? Так устрой пир:
Если б
у Господа
был
Брат,
был бы таким же Его мир?
— Мамочка,
слышишь,
я все-
рьез:
душу не греет мне твой плед...
Если б
у Господа
был
пес,
он бы нашел тот потерянный след...
— Думаешь,
милая?
О-
глох-
нешь от попыток найти ответ:
Если б
у Господа
был
Бог,
думал бы Тот, что Его нет?
— Мамочка,
слышишь,
ведь жизнь —
пыль!
Надо успеть хоть тоску излить...
Если б
у Бога
хоть Кто-то
был,
мы не умели бы говорить...
— Думаешь,
милая?
Без
глаз
мир не идет, не глядит без ног.
Если б
у Бога
не было
нас,
он бы, пожалуй, и не был Бог.
* * *
Не живет поэзия без «ты»
-сячелетий, прожитых попарно.
...гласную в костюме безударной
я не выдам, так же, как кресты
вместо подписей в контрактах брачных
не сломаются и в самых мрачных
тауэрах бесполой духоты,
где уже поэзия — без «я»
-вления народу и без хлеба
из камней — возносится на небо,
руки-ноги со стыдом тая,
ибо нынче модны только крылья.
Что тебе до сора, эскадрилья
бабочек, и что до бытия,
где не есть поэзия без «лю»
-бой из двух десятков древних истин,
что цепляют за душу когтистей
якоря, иному кораблю
не дающего сорваться с рейда —
даже в бурю, даже в снах по Фрейду,
где на аннотациях пилюль
писано: поэзия без «боль»
-шого мира, где ее не надо, —
Кремль без Александровского сада
(красота без воздуха), фа-соль
в супе — и без помысла о Верди,
«Тоска» с ударением на верном
слоге, бесхарактерная роль.
Отпусти поэзию. Пускай
ходит кабаками, менестреля,
голой вылезает из постели,
посмотреть: не взломан ли сарай? —
а не обязательно — на Геспер.
Пусть излечит сифилис и герпес,
прежде, чем — в неизлечимый рай.
* * *
С.К.
Когда умеешь говорить и жить,
молчание и смерть, пожалуй, скучны.
...Твое сказуемое подлежит
сказанию о подлежащем...
Уж не
пытаешься ли испытать в судьбе
сравненья с тем, кто был в начале Словом,
кто не хотел, чтоб вечно во гробех
лежали молча все: и словоловы
и словоиспускатели?
Так Он
давно узнал, что Словом быть смертельно.
Но согласись, что каждый, кто рожден,
достоин смерти.
Ох, и сверхпредельны
ее достоинства!.. Она одна
по-настоящему жива без речи.
Услышь её!.. Как радиоволна
невидима, так смерть в извечной сече
неслышимо берёт над жизнью верх
и коронует тишину над звуком —
её рабом, чьи кандалы вовек
несокрушимы. Изгибаясь луком
и резонируя в голосниках
соборов и в утробах инструментов,
разнясь на крик и вопль, на вздох и ах,
и делаясь предельно когерентным,
он лишь доказывает, что его
ничто не сможет вызволить из плена
Её, что не нуждается ни во
интерференциях и ни в рефренах,
Её, что есть тогда, когда ничто
другое — нет.
Таким, как ты — иная
вселенная: едва ли сможешь то
сказать, чего она еще не знает...
Против порчи
Есть да-нность. Но еще пытаюсь в нет-ность
себя вгонять. Постыла мне секретность,
где каждый вздох — в усах и в париках,
где на душе, забвением укрыта,
вздыхает у разбитого корыта
старуха, у которой старика —
— да что пиры, дворцы, меха собольи! —
последнего отняли!... В раме боли
любой портрет бессилием силен,
как «Софья в Новодевичьем» ...В раздирах
зрачков блестят стрелецкие секиры...
Да этим ли перстам беленый лен
для плащаницы покрывать крестами
из канители? ...Волчьими хвостами
мне разорили в горнице очаг
завистники. И намели метаний,
бессильных в исполнении желаний
и помыслов — что злато и парча! —
все о глазах, которые живые...
Со мной такого не было. Впервые.
Чтоб звезды резались из десен дня,
а вечер был бессонницей беременн,
чтоб стыл в груди незваный Анн Каренин,
а поезд вел охоту на меня —
тяжелый, безнадежный, непоказный,
как вдовий вой на дню стрелецкой казни,
как звон над Новодевичьей тюрьмой,
где из келейки еле видно солнце...
Царевна! Помни! Мы еще прорвемся!
К бессилию завистников — вернемся
в глубинной чаше памяти потомства —
уже за то, что принимали бой!
* * *
Ты помнишь эту молнию над городом?
Смотрели мы с седьмого этажа,
из той квартиры, где зарывшись в бороду
Всевышнего, мы спали — два мыша
в норе без выхода. И смели требовать
у стен, зажатых в цепонькой горсти,
чтобы щетинки закрывали небо нам,
и мы его не видели почти.
...А первую дождинку, слишком нежную
для авторского зноя этих дней,
вонзившуюся четко, строго между на...
Между народами в большой войне.
Увидели друг друга — галлы с бриттами, —
и любопытство вырвалось из рук:
как не познать нам Саваофа бритого
а может, скошенного, будто луг?
...А первый гром, который не встревожил и
не бросил в мозг стихийный недосмысл,
где выпадали волосинки Божии
под лапами пассионарных крыс,
и вдруг — последняя... Ох, и «кумеден» стал
растерянный, курино-мокрый ты,
когда почувствовал, что больше негде нам
запрятаться от бездной высоты...
Попробуй не дрожи всем телом, если нет
балкона и седьмого этажа,
устойчивого в самом центре треснутой
катящейся тарелки. ...Чуть дрожа —
(ты помнишь: это было? или не было?
удерживать ли в сердце? отпустить?), —
твои ресницы закрывали небо мне,
и я его не видела почти...
