ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Анна МАРКИНА


Об авторе. Новые стихи

«Талантливый автор. Казалось бы, прозаическая речь, как бы подчёркнутая записью в строку, а не в столбик, — ощущение хорошей поэзии возникает сразу же с началом чтения. Повторяющийся удачный образ («небо всё утро плескалось» и «март шумел и плескался в окошко») усиливает возникшее ощущение. Смело и органично вводит в текст приметы реального времени (фамилии, словечки, термины, названия). В некоторых текстах уместно использованный приём — кода, жирная точка в конце».

«Таков мой джаз» — лучшее произведение конкурса. По ходу чтения усиливается ощущение всепокоряющей поэзии, и всякие неточности, шероховатости проходят незамеченными, как будто их и нет вовсе. Да и какое они имеют значение в таких обволакивающих молодостью и энергией, добром и теплом строках! И только читая вторично, замечаешь, что юмористическое «Очень хочется» выпадает из общего поэтического потока, и не столько по жанру, сколько по манере исполнения, далёкой, как мне показалось, от выпуклого, рельефного авторского стиля...»

Семен Прокатов,

член жюри конкурса «Серебряный стрелец 2008»

Июнь 2008.

«Вас мне читать интересней даже, чем классиков. У меня много любимых поэтов и писателей, но вы — МОЕ ВРЕМЯ».

          Ксения Денисова. Форум Интерлита, 11.04.08

 

 

ТАКОВ МОЙ ДЖАЗ

 

И даже джаз, хмельной, аляповатый, опять дразнящий пальцы, угловатый, стал не дороже пожелтевшей ваты в щелях давно заклеенных окОн, за стеклами которых между делом, безбашенно, звеняще, оголтело проиграны, пропиты… пролетели пять тысяч лет, поставленных на кон.

И скоро в захудалой комнатушке последний свет окажется потушен, и ангел, весь в умильных завитушках, вспорхнет легко, шарахнувшись плеча. Я лягу нА пол, съежившись картинно, покроюсь стометровой паутиной и сдохну хлеще, чем у Тарантино, под передачу ветреной Собчак. Когда твой день так терпко бесполезен, что в пору прикупить лощеных лезвий и сковырнуть с души гнилую плесень, теряешь веру в шалый свой талант; весь этот треп, улыбочки, туманы, что раньше шелестели по карманам, бросались в склоки, пенились дурманом, я заменил масштабным: «КаГ Дила?»

Разбросаны табак, пластинки, струны, обрывки тех страниц, что прежде — руны, но нынче предназначены для урны, (а на крайняк похода в туалет).

И лучше б умер.

Пусть в расцвете лет.

 

А впрочем, завтра грянет Воскресенье! Любимый всеми и отвергнут всеми, пройдусь в тоске по бабам, что Есенин, и буду шарлатан и скандалист. Я пустоту заткну десятком пробок дешевых вин. Усядусь, пьян и робок, на тротуар, и стану, словно робот, твердить, что выходные удались. Потом урву бездонный Понедельник, закутанный апрелем, обалденный, в котором как-то вскользь и между делом удастся полужить (существовать); бросаясь ночью резать на хрен вены, одуматься и в тОлпы нот неверных вогнать, вдолбить ошметки вдохновенья, засев под лампой в двадцать робких ватт. Планировать, смеяться хрипло, с визгом, бросать куда-то в бездну пылкий вызов, начать цепляться к небу, делать визу, по-тихому убраться из страны, купить себе этническую флейту и музыку о ландышах и лете сливать в народ, как из садовой лейки, и трогать всех до слез, до глубины.

Удрать, сорваться с места, да в карьер бы, оставить дотлевать свою карьеру и верить… до ожога мысли верить в нахлынувший, ретивый новый день. Продать, к чертям, старьевщику гитару, и все что запятналось и достало, отправить в пункт приема стеклотары. Осесть в какой-нибудь Караганде.

 

Сниму там простоватую квартиру, и прочерчу уверенным пунктиром дальнейший путь по солнышку и штилю. Начну писать. Безудержно, взахлеб. Журналы, деньги, старые игрушки, стаканы, кпк, одежду, суши — весь прошлый мир сотру, сожгу, разрушу (как он зажат, посредственен и блекл!). Оставлю только белый тучный чайник, пушистый коврик, найденный случайно, и буду умиленными очами взирать до посинения в окно, в котором плещет мир зелено-серый, пропахнувший дождем, бананом, серой, резвящийся, полуденный, весенний, божественен и окрыленно нов. Я нарисую, пусть маленько криво, свой новый мир из счастья и акрила… И, распушив расхоленные крылья, мой ангел возвратится на плечо, я буду слушать, как воркует море, и утром с освежающим «good morning» гонять прибрежных чаек до уморы, и каждый камень знать на перечет. Я стану пить ночами жгучий кофе, читать Экзюпери, Мариенгофа и в безразмерной и летящей кофте дразниться на щекочущем ветру. И, осознав, что небо стало ближе, что море покоренно ступни лижет, отчетливо их музыку услышу. Я, кажется, от благости умру.

 

Бывает, дождь гремит, буянит, рвется, несет в себе осколки прошлых весен и вырывает из ручонок весла, плюясь, цепляя волос, дребезжа, тогда я жду шуршащих в коридоре шагов, несущих радость и задор мне, того кто вдруг окажется так дорог, что больше не решится уезжать.

 

Таков мой джаз,

хмельной, зовущий джаз.

 

 

 

ИХ УТРО

 

Знаешь, летом солнце совсем беспечно:

Пристает к прохожим, буянит, пялится,

А чуть только полдень — как схватит плечи...

Словно ткань какую лучами-пяльцами.

 

Погляди-ка, лучик на одеяле,

И пробрался, шельма, к ладошкам гордо как!

Словно мы...

            ДышАщий на ладан ялик,

Поглощенный прихотью моря-города.

 

Август выжжен, гладок,

                            пылюгой скован,

Оглушен смеющимся детским голосом.

И сентябрь скоро. Но мы-то в школу

Не потащим вялые гладиолусы.

 

Мы побудем в теплой своей кровати.

Да зачем нам школьное это «чЕрти что»?..

Ты затеешь, солнышко, рисовать мне

Жизнь вне дома... —

                            сбивчивый танец черточек.

 

Этот лучик, глянь же, одна умора!

Видно хочет, милая, подружится он...

Поправляйся, слышишь?

                              Поедем к морю.

И утонем...

 

И утонем в вОлнах прохладно-джинсовых.

 

 

 

ИЛЮША

 

Весна. Округа смазана, размалевана

поджаро-солнечным, облачно-голубым.

Илюша томно смотрит в ладонь холеную,

считает в ней зарубки своей судьбы.

 

Илюше восемь. Жара с ним, как ветер с вымпелом,

клюет, терзает смутный его покой;

а влагу, видно, боги два дня, как выпили,

на всякий... чтоб не скисла, как молоко.

 

Топ-топ... через ступеньку... топ-топ.

На пятый. Сквозь прохладный подъезд.

И если не откроют дверь, то

      жара Илью с потрохами съест.

 

За дверью шебуршит, неуклюже шаркает

коряво, обнадеженно. Что есть сил

на входе руки бабушки гадким шарфиком

цепляют, начинают его бесить.

 

Илюша злится, морщится. Кулачочками —

Легонько в грудь ей, фыркает: «БабаГаль!»

...Она привыкла: время такое — чокнуться!

Всем надо жить, прощаться и убегать.

 

В квартире пахнет как-то чуднО, по-старчески:

компотом, пшенной кашей, прохладой, хной.

Секунды так грохочут, что ты и ста часов

не выделишь из ползущего за спиной.

 

Илюша деловито идет на кухню и

пытливо ждет положенных леденцов.

У бабки в голове дребезжит и ухает:

«А угощать-то нечем...» В конце концов

                Илья

уходит,

             окрестив ее подлецом.

 

Топ-топ... через недели... топ-топ.

Весна на этот раз тяжела.

И если бы открыли дверь, то...

      но бабка пять лет, кАк умерла.

 

Темно. Но тучи начинают чуть-чуть просвечивать.

Илья — студент. В Москве ему нелегко.

Он дома на каникулы — ищет вечного

и детских лет, сбежавших, как молоко.

 

 

 

ТАНЦУЮЩЕЕ ВРЕМЯ

 

«Я начинаю считать со ста, жизнь моя — с единицы»

                                                            (Алина Кудряшева)

 

Шумный вагон, туалет, плацкарт, пыльная боковушка. Сон приручить и не отпускать. Ветер в башку и в уши. Холодно так, что готов бежать греться к кострам Аида. Как же противно, нелепо, жаль, как романтично с виду. Холодно, впрочем, привык, — пустяк. Главное, есть гитара. Был бы, как Скарлетт, ко всем чертям, завтра бы смылся в Тару. Поезд, чихая, ползет в Казань, стелется сном ноябрь. Просто лежать бы, зашив глаза, просто забыть, что я был. Полночь. Гудит за окном. Зима тихо подкралась к полке. Если б жива была только мать... Боже, зачем я вспомнил.

 

Дымно. Шумят. Неуютно как! Детство текло иначе: можно похныкать в чужой рукав; разве сейчас поплачешь? Можно просить было маму, чтоб вместе со мной заснула... Время не знает таблички: «стоп», время когда-то пнули.

 

Хоть бы уснуть... Завернуться в ворс тонкого одеяла. С детства не видел упавших звезд, видно, всех припаяли.

 

Завтра концерт. Там, конечно, звук снова — дерьмо собачье... Мама, кот Рыжик, обычный Вуз, августы в лапах дачи. Мама, входящая из зимы в дом со снежком и тайной, мама, велящая кружки мыть... — как же вас не хватает!

 

Стужа, пролезшая в щель окна, метко как медвежатник. Песни, чьи тексты когда-то знал, плотно к губам прижаты. Вздор, полумысли на языке. Нежность под нёбом тает, как леденцы в голубом ларьке. Я их таскал для Тани. Таня... с нагруженным рюкзачком в легеньком сарафане, Таня с которой всегда легко, Таня из вида funny. Это такой презабавный вид хрупкого человека, чей язычок из подколок свит, варежки тетей Светой, вид не стоявший в очередях, даже и в перестройку, так как имел растолстевших дядь, втиснутых в клетку «тройки». Таня была из весны, огня, красных коротких платьиц, Тань этих сложно всегда понять, в них надо, брат, купаться. Таня целует на выпускном только тебя. Беспечна. После в жену превратится, но... но не твою, конечно.

 

Поезд. Гитара. Концерт. Казань — глупо, чудно, знакомо. Поезд несется куда-то за... Полночь морозом кормит. Время танцует свою кадриль в мыслях у музыканта. Раз-два-три, раз-два-три. Раз. Два. Три. Прыгает подстаканник. Ехать, лететь, исполнять, идти — время танцует с нами. Все под ноябрьский злой мотив светлых воспоминаний.

 1    2    3    4    5    6    7    8    9

Об авторе. Новые стихи

Турция цены 2015 смотрите здесь

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com