ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Анна МАРКИНА


Об авторе. Новые стихи

 

* * *

 

Что ж ты вечер, как кусок эбонита?

Что ж ты родина как не родная?

Я не знаю, как людей хоронить, и

я не знаю, как себя сохранить, и

вообще ни хрена я не знаю.

 

 

* * *

 

В газете напечатали: была,

Растила двух детей, кота и фикус,

Имела мужа, пылесос и прикус,

Старела в ожидании тепла.

 

Была она бессонница и лед.

Муж раз в неделю пил коньяк паленый

И под раздетым у подъезда кленом

Грустил о том, что путано живёт,

 

Что был обычен, медленен и квел

И к мудрости не становился ближе,

Что даже состоятельных интрижек,

Как ни пытался, все же не завёл.

 

Она точила ножики сама.

И ожидала нежности и лета.

Зима вязала снежные браслеты

На серые панельные дома.

 

Она была, покуда не прошла,

Засвечена, как старенькая пленка.

Муж больше не сидел под местным кленом,

Зазеленевшим в отзвуке тепла.

 

В газете напечатали: айва

Подорожала на 600 %.

Домашние все плакали о ценах,

Да фикус забывали поливать.

 

 

* * *

 

Когда вся вода в горячий уйдет песок,

А верная пуля будет искать висок,

Когда не останется в песне ни слов, ни звука,

Я верю, ты будешь мне на закате петь,

Поможешь не сдаться, выдержать, дотерпеть,

Ты просто протянешь руку.

 

Когда каждый мак отдаст моим ранам кровь,

Когда потеряю все, как терял Иов,

И даже деревья прошелестят с укором,

Когда будет только снег, глухота и тишь,

Ты просто увидишь все и за все простишь,

Ты будешь моей опорой.

 

 

СТАНСЫ

 

1.

Такие дни настали: черт-те что...

На выездах — везде табличка «стоп»,

на въездах тяжелеют кирпичи,

пропала печень из универмагов,

знай сиднем сочинения строчи,

ломай язык о белую бумагу.

 

2.

Уходит человек. Почти ушел.

Покинул дом и телом, и душой.

И вот как гром среди аппендицита

тебя закрутит ледяной волной.

Стоишь зимой, присыпан стрептоцидом,

стерильный, бодрый, но еще больной.

 

3.

А помнишь только море чепухи:

ряд коридоров, облачка бахил,

подсолнухи на кухонной клеенке,

держащие просыпанную соль.

Ты памятью наполнен, словно емкость

по капле высыхающей росой.

 

4.

И немудреные дорожки слез

вплелись весной, наверно, в сок берез.

Минуты скачут — жеребцы на хорде.

Тем удивительней, что все как будто гуд,

ничто не сбилось с принятого хода:

все тикают, бормочут и живут.

 

5.

Который раз консьерж, слепой, как крот,

роняет маслом на пол бутерброд.

И пахнет заливаемым асфальтом,

и груши созревают в свой черед,

и девочка закапывает фантик,

надеясь, что он в землю прорастет.

 

6.

И в голове строка опять поет,

слегка треща, как в газировке лед.

Ты попадаешь в жизнь, куда ни целься:

вот дети в парке тянутся, как нить,

и самой безнадежной из процессий

ежа с дороги тащат хоронить.

 

7.

И ходит молоко внутри коров,

и в теле ходит молодость и кровь.

А то, что там в тебе дыра сквозная

(и сквозь нее проходят поезда,

да батискаф свободно пролезает),

то никому по сути не видать.

 

8.

Но вот пока ты красишь в голубой

прихожую и, раздражен собой,

идешь мотаться в снежности двора,

где обливается товарищ закаленный,

вдруг замерзает чертова дыра,

как лунка, под поношенной дубленкой.

 

 

* * *

 

Я шла одна сквозь лето, через сад,

в концерт шмелей, мохнатый и басистый,

болтала с унывающим таксистом,

которого хотела написать.

 

Смотрела, как малиновый шербет

ребенок клянчит в холоде палатки,

писала, что все ровно, хоть не гладко.

Но, в общем-то, писала о тебе.

 

*

Я жду снегов, за тонкой белизной

оставлю все и положу под камень,

где сосны вертикальными стежками

зашиты в лес, прозрачностью больной.

 

Пока я верила, что все это всерьез

пока слова в гортани не остыли,

стихи мои болели запятыми,

напоминавшими стеканье черных слез.

 

*

Любить тебя не просто было и

казалось иногда, что нет спасенья,

что наших нервов скромные посевы

прибиты градом к облику земли.

 

Все было в пальцах — молнии и зной,

слова, как жвачка, лопались тягуче.

Любовь моя, раскинувшись как туча

Недвижимо стояла надо мной.

 

 

* * *

 

Поезда, мой свет, перестали ходить на юг.

Самолеты сложили крылья — тебе сдались.

Жар и тяжесть, будто по коже ходил утюг,

превративший меня в замолкающий белый лист.

 

Волны ждали, что их прокатят внутри кают,

темнота сидела в теплых и злых углах,

я ждала на террасе, где мидии подают,

словно двадцать пропаренных солнц в чехлах.

 

Начинали стрекозы к вечеру соловеть,

постаревший художник бился о камень лбом,

потому что молодость и любовь, мой свет,

он не мог вписать уже ни в один альбом.

 

Лунный грош вдоль берега следовал за тобой,

и никто не знал: надо мной поменялась власть.

Только в море пенном вздрагивал китобой,

до которого эта новость с чайками донеслась.

 

 

* * *

 

Плыву, хоть нет ни лодки, ни весла.

И хорошо, что не дано мне лодки,

что боль свою я, как и все, несла,

по рекам, автобанам, околоткам,

среди старух, ментов, лишайных псов,

чиновников, запретов постоянных.

Шагами покрывались расстоянья,

могилы — дрожью близких голосов.

Я научилась принимать всерьез

слова и недалеких, и счастливых,

и сброшенные, словно сотни звезд,

на дачи бомбы красного налива,

и руки детские (белым они белы),

не знавшие работы и занозы,

и по ребенку ласковые слезы,

горчащие, как сонная полынь.

 

Не разлюби, смотри, не погуби

земли твоей, укрытой тьмой и стонами,

заплаканной процессией рябин

и на крови настоянной.

 

 

корни

 

Бабка моя померла, нет сорока дней.

И постепенно сходит помнящее о ней:

брошенный огород, бывших борозд линии,

буйной крапивы рост, губы рябой малины.

Место на рынке где, копеечка — у руки,

где продавала лук, клубнику и кабачки.

Все отошло, все. Теперь не растет лук.

В доме уже мычит песню свою внук.

Пес, стороживший дом, не причитал о ней,

он просто стал еще косматей, худей и злей.

Похоронили под кузнечиков хор трескучий

бросили горсть земли: ну, наконец, отмучилась.

 

 

Радиолог. Бойся данайцев дары приносящих

 

У меня теперь не кожа — помелова кожура.

За чужие грехи, говоришь? Терплю, ты знаешь.

 

Медсестра:

— Михаил Викторович, очередной данаец.

 

Галкин, бледный, уставший, трет пальцами у виска:

— Запускай.

 

Коренастый, растерявшийся мужичок

в кабинет, где проход и так-то довольно узок,

по полу с усердием волочет

полиэтиленовую медузу.

 

— Вам привет от дочки, доктор. Обеспечиваем покой.

Организмик у нее не для опухолей, хлипкий.

Ну да что там. Вам за все спасибо, это вот молоко.

Тридцать литров.

 

У доктора: на окне — конфеты, угорь копченый,

коньяка — шкафы, фабрика позавидует.

Галкин посматривает удрученно

на молочную пирамиду.

 

Доктор, доктор, миленький подскажи:

— отрастут ли волосы к сентябрю?

— неужели все, неужели так мало жить?

— сделайте, сделайте что-нибудь, говорю!

— это Вам конверт, последнее, рубль к рублю.

— от глутоксима кружится голова.

— рука немеет, что у него с рукой?

— я не грешил, доктор, я просто ее люблю.

 

Галкин третью неделю давится молоком

и для всех где-то выкапывает слова.

 

 

* * *

 

Уехать за тридевять... письма и стансы

писать до полудня в замшелом отеле,

тащиться за булочкой в сквер еле-еле,

грустить от того, что подольше остаться

соседи по номеру не захотели.

 

Пройти для людей, будто склеила ласты,

подальше от всяких надежд и претензий,

замерзнуть, проехавшись ночью по Темзе,

и вместе с портье, как пират, одноглазым

смотреть до рассвета на пену гортензий.

 

 

* * *

 

Стрекозы оккупировали Крым,

и пленка крыльев пропиталась красным

с небес. На остывающей террасе

о крови говорили комары.

 

На землю, на крапиву, на сарай

сходила кровь по вишням. Фотоснимок,

где маялось три тысячи травинок

в заборной раме сонного двора.

 

Все было контуром, волнением крыла,

лягушек хор, осоловевший ежик,

и вечер, близкой смертью покорежен,

и воздух острый, будто из стекла.

 

 

* * *

 

Что ты хочешь услышать? Что тихо, смешно, муравейно

тянем лямку, волынку, живем, я со всеми живу,

но во мне не осталось ни нежности, ни вдохновенья,

только горечь, которая держит еще на плаву.

 

Что тебе до собранья моих неуемных печалей?

У тебя вызревает своя золотистая грусть.

Шторм случится для всех, кто имел неприятность отчалить,

груз случится тяжелым у всех, кто не до смерти пуст.

 

Шевеление тканей в грозу на телах бледно-зыбких,

козырьковый наклон и вода на пруду холодней,

за решеткой дождя, как фрагмент обреченной улыбки,

стынет радуга и тяжелеют деревья под ней.

 

Все дворовые псы носят летом короткие клички

и подлиповый запах сгустившихся желтых духов.

А о личном — не спрашивай лучше пока что о личном,

это пойло оставь для моих подурневших стихов.

 

Вот сижу под Москвой. Комаров развелось, что знакомых,

налетают толпой даже в час, когда день непочат.

На углу продают пирожки, виноград и лимоны,

но лимоны, как взгляды, здесь присно и ныне горчат.

 

Экономим копейки, но больше на нас экономят,

ты во всей своей сложности — кубик — такой вот бульон,

или палочка в провинциальной газете, где номер

на две трети рекламой такси и котят заселен.

 

Можно влево пойти, но здесь жизни не купишь в аптеке,

если прямо по городу — в пробке застрянешь с конем,

а направо — откинешься в местной дрянной дискотеке,

чтоб воскреснуть в оправе трактира, прикрытого днем.

 

Но бывает, что выхватит в полночи лунный прожектор

то маяк сигареты, то трав неприметную зыбь,

и ты думаешь — есть ли хоть что-то свежей и сюжетней,

чем поход черных туч над землею во время грозы.

 

Эта мука, цветение, сон, и тоска, и усталость.

Все как будто от вечности отнятый маленький блеф.

Я, однако, тащу все, что мне не по росту досталось,

да и чем тут еще заниматься, скажи, на земле?

 

 

* * *

 

Все нам было ха да хи, все нам было не с руки,

мимо дома шли на юг грязные товарняки,

осаждали тихий дом вечерами комары,

гнил несъеденный арбуз с долгим привкусом жары,

ничего — ни слез, ни бед, ни доверия к стихам,

только ветер на заре занавески колыхал,

было лето, было лень, плыло облако, как кит,

и дрожали за окном звонкие товарняки,

будто ввинченный в пейзаж на пруду дремал рыбак,

да дежурила в тени стая радостных собак,

и казалось между тем — жизнь случайна и легка,

и казалось проиграть можно разве в дурака.

 

 

* * *

 

Из трубы на кухне текла вода,

но труба не чинилась как-то.

И в апреле теплом цвела беда,

и расцвел на окошке кактус.

 

Кот мечтал за меня колбасу доесть.

На душе был осадок черный,

будто входишь маленькой ты в подъезд,

а оттуда твой велик сперли.

 

Самолетный след — как небесный бинт.

Джинсы куплены не по росту.

И любить человека, всегда любить,

становилось совсем непросто.

 

Январь 2015

 1    2    3    4    5    6    7    8    9

Альманах 1-08. «Смотрите кто пришел-3». Е-книга в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1,7 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com