ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Елена МАЮЧАЯ


Об авторе. Содержание раздела. Новые рассказы

ЧЕРЕПАХИ ЖИВУТ ДОЛГО

Своему близкому другу Алексею посвящаю...

— Эй, засоня, — тормошу я мужа. — Оладьи на столе. Я к маме.

— Может сегодня не поедешь? Посмотри, какая погода — в самый раз на пляж, — он притягивает меня к себе и целует.

— Я съезжу, а потом на пляж. Я недолго. Будь другом, помой посуду.

Уже в спину доносится его бурчание:

— Четыре года, изо дня в день — «к маме» ...

— Я скоро вернусь, — все, я уже на улице.

Как же жарко! Асфальт черным липким языком лижет подошвы сандалий, над головой застыли раскаленные небеса — ни облачка. У мамы хорошо — под старой грушей всегда тень, там наша с ней любимая лавочка.

Две остановки, две пятиминутки — и я почти на месте. Теперь немного под горку, ближе к реке. Поворот, прямо, налево... Сегодня я налегке — в сумке газета, оладьи и пачка зеленого чая. Мама не любит черный, и я не люблю.

— К маме? — улыбается соседка, ставит ведро на землю и вытирает пот со лба.

Молча киваю. У нас это почти ритуал: она спрашивает, я киваю. Сейчас она скажет: «Молодец, Нина. Ты — хорошая дочь», и я отвечу: «Спасибо». Можно немного по-другому, вот так:

— За водой? Помочь?

— Да что я ведерко не донесу? Иди, иди к маме. Молодец, Нина. Мои вон носа не кажут, раз в год приедут и все...

Тут надо вовремя сказать «спасибо» и прошмыгнуть в калитку, иначе разговор затянется, а сегодня нельзя — муж обидится, я же обещала не задерживаться.

Первым делом распахиваю окна. Задохнувшийся от зноя дом жадно втягивает охлажденный в тени деревьев воздух и машет голубыми занавесками, словно приветствуя новый день. Потом убираю на кухне: выливаю вчерашний холодный чай, заворачиваю в бумагу нетронутые бутерброды — пойду назад, накормлю бездомного пса, который постоянно ждет кого-то на остановке. Надо вскипятить воду. Мама любит свежий зеленый чай. В тарелке еще теплые оладьи. Я пеку в точности такие же, как она. Странно получается, она меня не учила, но все равно выходит, как у нее. Ну вот, чай заварился, можно наливать.

Теперь надо поправить постель. Кипенно-белый пододеяльник, подушка треугольником, ни складочки. Выкладываю из сумки свежую газету, забираю вчерашнюю. Мама всегда читает после завтрака. В доме чисто — я мыла пол пару дней назад. Надо только смахнуть пыль с портрета. Мы на нем вдвоем. Шесть и двадцать пять. Абсолютно одинаковые улыбки, рука в руке и ветер, запутавшийся в ситцевых подолах. Это именно тот день. Тот замечательный день. Ладно, чуть позже, на лавочке под грушей — посижу, вспомню, как всегда.

Подметаю крыльцо, иду в колодец — мама любит, чтобы в запасе было пару ведер. Мне не трудно, такие мелочи. В саду порядок — это забота мужа. Скоро нальется вишня, я сварю варенье. Главное, не переложить сахару. Мама не любит переслащенное. Осталось полить цветы — их много, целый палисадник. Возле этого дома всегда цветы. Ну вот, вроде и все. Только девять утра, у меня целых полчаса.

Это наше любимое место, здесь всегда тень. В доме на стене висит портрет, в котором застыл один счастливый день, в нем осталась наша с мамой маленькая тайна...

 

 

* * *

 

— Ты обещаешь не вертеться? — заплетая мне косы, спрашивает мама.

— Нипочем не обещаю.

— Тогда художник не сможет нас нарисовать.

— А зачем ему нас рисовать?

 Чтобы у нас был портрет.

— А зачем нам портрет?

— На память. Чтобы помнить, какими мы были, — отвечает мама.

— Ты что же, забудешь меня? — беспокоюсь я.

— Никогда.

Художник ждет нас в городском парке. Туда надо ехать на двух автобусах, а потом еще на желтом троллейбусе, долго-долго.

Возле одного из домов много людей: дети, женщины в черных платках, музыканты с золотыми трубами.

— Мама, что там?

— Кто-то умер. Похороны.

— Я тоже умру?

— Нет.

— А ты?

— Тоже нет.

— Почему?

— Потому что мы сейчас договоримся не умирать. И когда придет время, просто превратимся в кого-нибудь другого. В кошку или птицу, и будем снова жить. Надо загадать, кем хочешь стать и все. Только никому не говори, а то не сбудется, — шепчет мне на ухо мама.

— Ладно, — обещаю я. — Только я не хочу быть кошкой — они вшивые.

— Тогда будем птицами, — предлагает она и обнимает меня.

— Не-е.

— Тогда кем же?

— Черепахой.

— Они же медлительные, — недоумевает мама.

— Я не про этих. Я хочу быть морской черепахой. Они большие, и еще они летают, только не в воздухе, а в воде. Помнишь, мы передачу про них смотрели?

— Конечно, помню. А еще они долго живут, намного больше, чем люди. И вообще, они очень даже симпатичные и наверняка добрые. Значит, когда-нибудь, лет примерно через сто, в море появится черепашка Нина.

— А ты кем будешь? — спрашиваю я.

— Тоже черепахой. Огромной доброй черепахой. Вот такой, — мать руками чертит в воздухе здоровенный круг. — Я буду черепахой Наташей.

— Но ты же хотела птицей.

— Уже не хочу. Сначала черепахой стану я, а потом, через много-много лет, ты. И мы снова будем вместе, как сейчас. Будем плыть к какому-нибудь морскому художнику, чтобы он нарисовал нас. Точь-в-точь как сегодня. Кстати, ты обещаешь не вертеться? — переводит разговор мать.

— А ты точно превратишься в черепаху Наташу и дождешься меня?

— Разумеется. Ну так что?

— Хорошо. Тогда я буду стоять смирно.

Хочется сорваться и подбежать к фонтану. Как же долго. Ладошка совсем мокрая. У мамы тоже. Улыбаться нет желания, но стоит маме шепнуть заветные слова — «черепахи Нина и Наташа», как уголки губ сами устремляются к ушам.

Портрет на стене. Одинаковые улыбки.

 

 

* * *

 

Здесь всегда тень, даже в такое пекло. Ну что ж, пора домой. Мне всегда трудно встать и уйти отсюда. Зачем я приезжаю каждый день? Надо ходить на кладбище, надо ходить в церковь, надо раздавать конфеты ребятишкам на улице. Все так делают.

Но ведь смерти нет. Есть только наша любовь и разговор из далекого детства. Поэтому где-то, в море-океане — там, где кораллы образуют огромные красные города, а тысячи блестящих рыбок заменяют звезды, там, где можно плакать невидимыми в воде слезами, там, в аквамариновой бездне парит черепаха Наташа. Иногда она заплывает в мои сны, и тогда мы попадаем в этом дом и пьем зеленый чай, после я поливаю цветы, а она читает газету и хвалит меня за то, что все на своих местах и за вкусное вишневое варенье. И так будет всегда. Пока я не стану черепахой Ниной. И тогда мы поплывем рядом, и много-много лет не надо будет ни о чем договариваться. Потому что черепахи живут долго. Очень долго.

БАБУ НЕ ЖЕЛАЕТЕ?

— Номерок — пальчики оближете! Сосед тихий, бывший капитан дальнего плавания, будет о чем поговорить, — уверяла Гладкова администратор, елозя бюстом по стойке.

Гладков зевал, показывая золотые коронки, не таясь, разглядывал мощную грудь, стиснутую бюстгальтером шестого размера, и послушно кивал головой. День-деньской снабженец Петр Иванович кружил по маленькому пыльному городку с одной базы на другую, с одного склада на второй, заключая договора, пожимая не оскорбленные трудом руки начальников складов и наполняя портфель договорами и накладными. Расплатившись и получив ключ, он поднялся на третий этаж и легко отыскал нужный номер.

Пахнуло чем-то хорошо знакомым, тем, чем обычно пахнет в уборных. Петр Иванович поморщился и включил свет.

— Ты что, собака, на рею хочешь? — крикнули с одной из кроватей.

Гладков испуганно присел, щелкнул выключателем и шепнул в темноту «извините», практически на ощупь добрался до пустой койки со старомодными набалдашниками, разделся и лег.

— Завтра же на вокзал и домой. Что успел, то успел, — подумал Петр Иванович, когда панцирная сетка железной хваткой впилась в его рыхлые бока.

Носоглотка соседа работала на редкость громко. Звуки, воспроизводимые ею, напоминали рев не вовремя разбуженного медведя. Только через час, устроив ощетинившуюся перьями подушку между ухом и плечом, Гладков закимарил. Привиделась ему жена, Жанна Никитична, статью напоминавшая борзую, в переднике и с тарелкой отбивных в руках, и сынок Евгеша, старательно надувающий изумрудные пузыри курносым носом.

Проснулся он по старой привычке на рассвете. Приподнялся на локте, огляделся. На тумбочке лежала фуражка с золотым якорем, на стуле полосатым комком валялась тельняшка, в бороде соседа, пребывающего в царстве снов, запуталась, словно в сетях, килька в томатном соусе. Из-под кровати выглядывало последнее судно капитана — белоснежное, эмалированное и наполовину наполненное. В углу на паутине повесилась одинокая зеленобрюхая муха, на подоконнике ровными рядами выстроились бутылки «Столичной».

— Да-а, — не удержался Петр Иванович. — Ну и помойка.

Капитан шевельнулся, перешел с рева на хрюканье, а потом неожиданно сказал:

— Ты что, крыса сухопутная, через весь коридор по нужде малой бегать прикажешь?!

Гладков вздрогнул, спешно натянул одеяло до подбородка и вежливо пискнул:

— Нет, нет, что вы.

— То-то же, рыбий потрох! — рявкнул сосед и снова захрапел.

Петру Ивановичу очень хотелось убежать, но памятуя, что первый поезд в родной и безопасный город будет только в полдень, он заставил себя успокоиться и задремать.

В дверь постучали.

— Не заперто, — ответил Гладков, не открывая глаз.

— Бабу не желаете? — спросили женским голосом.

Оторопев от услышанного, Гладков судорожно замотал головой.

— Зря, — посетовали в дверях, — хорошая баба. Недорогая.

— Н... не надо, — еле выдавил Петр Иванович.

— Ну как хотите. Я завтра зайду. Может надумаете, — и дверь захлопнулась.

«Господи, какой разврат» — подумал Гладков, поворачиваясь на другой бок, и почему-то пожалел, что не согласился. И потом, когда вышел подышать свежим воздухом провинциального городка, все корил себя, что не взглянул хоть одним глазком на наглую бабу, бесцеремонно предлагающую себя первому встречному. Иногда в его мысли вваливалась жена — плоскогрудая и поджарая, сквозь зубы цедила: «Ну ты и сука!» и, принимая развратные позы, добавляла: «Тебе что, меня мало?!». Гладков покупал газводу, залпом осушал стакан, и, пугая стаю разномастных собак, бежавших за ним, отмахивался от кого-то невидимого.

Незнакомая баба поглотила все его существо. Она прижималась к нему многокилограммовой грудью, томно охала и повторяла: «Зря. Недорого». Примерно через час прогулки Гладков послал Жанну Никитичну к черту, пообещав недурные алименты на вечно пузырящегося Евгешу.

— Да что я, в самом деле, не заслужил? Что я хуже других? Могу я себе хоть раз позволить? — бушевала, доселе скромная, натура Петра Ивановича.

Было решено остаться еще на одну ночь. Капитан, конечно, пугал, но природа брала свое. Целый день бродил Петр Иванович по городу, питался в пельменных, пил пиво, после которого искал кратковременное убежище в кустах, и даже проехался на трамвае, глазея на небритые подмышки держащихся за поручни барышень. Баба, виляя белыми гладкими бедрами, спрашивала: «Не желаете?» и по-хозяйски стягивала с Гладкова брюки. Жанна Никитична подкладывала в лифчик вату и грозилась профкомом, Евгеша сморкался мимо платка и просил на мороженое.

Вечером, воодушевившись грандиозным бюстом администратора, Гладков осторожно вошел в номер. От сквозняка по желтой глади эмалированного корабля побежали легкие волны. Капитан лежал в той же позе, что и утром. Только в бороде его произошли изменения: килька обрела подругу — мутноглазую мойву. Стараясь не шуметь, Петр Иванович юркнул под одеяло.

Не спалось. Глазастая и пышнобокая баба отражалась то в лунной желеобразной поверхности, то в бутылках «Столичной». Она устраивалась рядом с Петром Ивановичем, заставляя кровать жалобно скрипнуть, а потом резко вскакивала, кружилась в каком-то первобытном танце и, запрокинув голову, смеялась и подтрунивала: «Ну как хотите», а после снова бухалась на койку, обдавая Гладкова горячим дыханием.

— Отдать швартовые! — гаркнул во сне капитан.

Хотелось курить. Пришлось встать и открыть форточку. Чиркнув спичкой, Гладков глубоко затянулся. Из серого облака выскочила Жанна Никитична. «Сына пожалей!» — крикнула она и продемонстрировала силиконовую грудь, с жалобным «чпок» под носом у Евгеши лопнул огромный зеленый пузырь.

Ближе к утру проснулся капитан: ополовинил «Столичную» с горла, покушал из консервной банки, наполнил почти доверху свою спасательную шлюпку, неизвестно кому рассказал увлекательную историю про акулу и «сукина сына», служащего боцманом, а после снова провалился в забытье, сладко пуская слюну в бороду.

Боясь не услышать приход бабы, Петр Иванович более не ложился, и когда уже знакомый голос задал долгожданный вопрос, он почти крикнул: «Да!».

— Чего ж так громко? — удивилась молодая справная девица. — Никак оголодал?

— Сколько? — окончательно осмелев, выдохнул Гладков.

— Да как у всех. Я много не беру. Тебе одну иль две?

— Две! — голова у Петра Ивановича пошла кругом.

Девица скользнула в номер. Гладков оглядел — ладная. Так, а корзина зачем? Да, впрочем, какая разница.

— Полтинник за две, — сказала она.

«Даром!» — пронеслось у Петра Ивановича. Дрожащей рукой он выудил деньги из кармана брюк, протянул и спросил:

— А вторая где?

— Да сейчас же, сейчас. Вам куда?

Закрыв глаза и застонав, Гладков опрокинулся навзничь.

— Нешто так оголодал? — удивилась девица.

— Быстрее! — промычал он.

Девица зашуршала, засуетилась возле тумбочки и... ушла. Петр Иванович открыл глаза и сел. На тумбочке, рядом с белой фуражкой, лежали две ром-бабы.

РАССКАЗЫ:
Полина Улыбка рыжего кенгуру. Красные бабочки Безобидные игры. Моя верная спутница

Черепахи живут долго. Бабу не желаете?

Диван. Не прикасайтесь к бабочке. Простой способ измерения любвиБудущему возлюбленному. Дача

Здравствуй, дорогой Когда я снова стану маленькойДельфинье молоко

Новые публикацииПубликации 2014-13 гг. — Избранное до 2013 года

Об авторе. Содержание раздела

Купить оборудования для кислородных коктейлей купить аппарат для кислородного коктейля.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com