ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Елена МАЮЧАЯ


Об авторе. Содержание раздела. Новые рассказы

ДИВАН

— Готово! — контролер мебельной фабрики подышал чесночным перегаром на печать и больно огрел ею диван по стыдливо прикрытому фанерой заду.

Несколько часов трясся диван в грузовике в обществе наглых однотипных табуретов, пока не оказался в мебельном магазине. Здесь его ласково гладили по велюровому ворсу и одобрительно хлопали по крепкой спине. Многочисленные покупатели мысленно пытались вписать диван в тесные комнаты и скромные бюджеты, но через несколько минут, махнув рукой, уходили, унося в карманах квитанции об оплате дешевых шифоньеров и грубых столов. Диван грустно вздыхал поролоновыми легкими, одергивал бордовый пиджак и ждал. Наконец, купили и его.

Скромно, боком, поддерживаемый волосатыми руками грузчиков вошел он в светлую гостиную семьи Кокоткиных и занял место у стены. Поначалу вздрагивал всеми пружинами всякий раз, когда на него опускались объемные выпуклости доктора наук Кокоткина (каких именно наук, диван по тому месту, что садилось на него, определить не мог), но постепенно привык. Вскоре он уже нагло рассматривал розовые бедра жены доктора, нежно сдавленные нейлоном чулок, и прижимался всей спиной, когда она дремала на нем после сытного обеда. Иногда по ночам слушал заунывные стоны кровати, доносившиеся из спальни, — это Кокоткин, хорошенько раскачав двуспальное ложе, невнятно выполнял супружеский долг с сонной женой.

Были в жизни дивана постыдные моменты. Например, когда его заставляли вдыхать запах давно нестиранного белья, спрятанного под бархатными складками платьев, не имевшие возраста подруги Кокоткиной. Как не упирайся пружинами, приходилось терпеть плюхающихся со всего маху жизнерадостных и тяжелых племянников хозяев, совершавших набеги из дальних захолустий на гостиную раз в год. После них оставались грязные следы в коридоре и зараженные ботулизмом огурцы в трехлитровых банках, которые сразу после отбытия родственников громко салютовали вздутыми крышками. Не удалось дивану избежать теплого и обильного позора бессознательно пьяного сослуживца доктора, которого оставили ночевать после фуршета. Долго не принимал он извинений от тряпки, смоченной в мыльной воде, которой его оттирала Кокоткина.

Были и радостные события. Особенно запомнилось, когда на его бордовом просторе впервые распеленали пухлого и пахнущего молоком Кокоткина-младшего. Диван изо всех сил тянулся к нему подлокотниками, старался не шуметь и нежно прикасался к детской коже мягким животом. Спустя годы он прощал подросшему мальчишке и неснятые ботинки, и кулачные расправы, и липкие пятна щедро разлитых компотов. Постаревший диван охотно прикидывался боксерской грушей и батутом, торопливо втягивал губчатыми внутренностями, пряча от ворчливой Кокоткиной, стаканы разнообразных напитков.

Время текло. Чередовались шторы на окнах: плотные бархатные с легкими шелковыми, цветочки на обоях заменили полоски, полоски — ромбики, ромбики — снова цветочки. Свернули в кокон облюбованный молью ковер и подарили племянникам, раскатав вместо него новую пушистую дорожку. Безжалостно сняли с потолка люстру из фальшивого хрусталя и водрузили на ее место что-то ценное и почти бронзовое. Давно позабывшее даже редкие радости супружеской жизни широкое ложе отправили в комиссионку, а вместо него, по разным стенам, расставили похожие на больничные кровати с ортопедическими матрацами. Застывшие неподвижно часы с умершей в их недрах кукушкой отдали знакомому часовщику на запчасти, на стене отсчитывали время простые и нешумные стрелки.
Кокоткины изменились: младший вытянулся, оброс усами и сплетнями соседок, старшие согнулись, расплылись вширь и одинаково запахли корвалолом.

Диван держался, сколько мог. Напрягал пружинные мускулы, стараясь не прогибаться под тяжестью часто меняющихся пассий Кокоткина-младшего, кутал залоснившиеся бордовые бока и плешивую спину в верблюжий плед.

Он уже не мог вспомнить, кого из Кокоткиных не стало первым: доктора или его жены. Стерлись из пыльной памяти жаркие ночные свидания Кокоткина-младшего с русоволосой девушкой, которая сразу же после свадьбы бойко загремела на кухне кастрюлями и поставила в туалете освежитель воздуха. Сокрытая в поролоновых слоях интуиция подсказала, что присмотрели ему в соседнем универмаге замену — пахнущего дерматином кожаного сородича. Не церемонясь, задевая заплеванные стены подъезда, вытащили выцветший от времени диван на улицу, не забыв сорвать плед, скрывающий возраст.

Трак — разжал ржавые объятия навесной замок, скрип — распахнулась уютно обжитая плесенью дверь. Топ, топ, прямо, левее, бух! Щербато улыбаясь дощатыми стенами, сарай принял очередного жильца.

Шатаясь на истлевших от времени ногах, диван уполз к стене. Дрожал от страха темными ночами, вскрикивал нервными пружинами от песен загулявшего ветра. Однако, успокоившись, в плену кружевной паутины обрел он вторую жизнь, поселив в просторном чреве мелкую живность. За десяток лет вынянчил многие поколения мышей и мокриц, разжился клопами, гостеприимно разместил на себе коробки с барахлом и засаленные фуфайки, сваленные в кучу.

Уже не страшно было дивану, когда его волоком притащили на помойку. Бесстыдно зияя дырами, подставлял он солнцу поседевшую от времени велюровую спину. Не ощутил диван боли в быстро разгоревшемся брюхе, не винил бросившего спичку хулигана. Последним выдохом выпустил он сгусток всего черного и горького и рассыпался углями прожитого времени, уступая место дерзкому, свежему, новому.

НЕ ПРИКАСАЙТЕСЬ К БАБОЧКЕ

 

Не прикасайтесь к бабочке — мельчайшие

чешуйки бархатных крыльев быстро сотрутся

с ваших пальцев, а сама она погибнет.

 

Как-то незаметно оказалась Таня на пыльном оглохшем от криков торговцев рынке, как-то сами по себе выросли пестрые круглоголовые ряды матрешек на ее прилавке.

— Ма-а-трешки! Подходи! Недорого! — кричит она укутанным в сигаретный дым сиплым голосом.

 

 

* * *

 

Таня рисовала с детства: сначала пальцем на запотевшем стекле, затем мелом на сером асфальте, потом шестицветными карандашами в альбоме. На десятилетие Танюша получила от родителей шикарный подарок: набор кистей, мольберт, холст, масляные краски, гуашь и пастель. Это было неслыханной роскошью. Родители Тани — дворники, попивали, поэтому отложить деньги на подобное было чем-то запредельным, однако они это сделали — хотелось побаловать единственную дочку. Счастливая Танюша днями сидела за мольбертом, позабыв даже о том, что на улице буянит одуревшее от жары лето, все рисовала, рисовала. Она засыпала нервным чутким сном, положив под голову перепачканные краской ладошки, чуть свет вскакивала, наспех завтракала и снова принималась за свою работу.

То был, с первого взгляда, очень простой пейзаж: на аспидном небе подмигивают звездочки кремовых оттенков, и висит слегка неровный горчичный блин луны — с кратерами, цепями непокоренных гор, застывшими морями. Однако сделай вы несколько шагов назад, непременно разглядели бы, что то и не луна вовсе, а женский лик с полуопущенными веками и восточными скулами, застывший в мгновении вечности. Но и это еще не все. Отойдите к противоположной стене, и увидите: это уже не ночное небо, не лицо, это огромный ясный глаз, четко очерченный караванами звезд. Таня назвала картину «Космическая иллюзия».

Родители ахали, пили портвейн и хвалили, особенно пейзаж — в нем все было понятно и правдиво. В сентябре девочка осмелилась показать свою «Иллюзию» учительнице рисования. Та, и до того замечавшая в девочке художественные способности, любовалась картиной, но находила небольшие недоработки и советовала больше сосредоточиться на цвете и четче проработать детали, меньше отвлекаясь на «ненужные», по ее мнению, око и загадочную женщину. Таня слушала, кивала головой, заостряла размытые края звезд и превращала, по совету учительницы, тона в полутона, а после долго плакала — лицо и глаз пропали, как будто их и не было вовсе. Зато друзья родителей, одноклассники и преподаватели художественной школы, куда ее привела мать, восторгались: луна была очень удачной, казалась почти настоящей, и звезды, хоть и не подмигивали теперь, выглядели натурально.

Не особо складывались у Тани отношения с десятком кувшинов, отбрасывающих короткие неинтересные тени, которые преподаватели заставляли рисовать каждый месяц, но она старалась, и постепенно грубые глиняные сосуды принимали четкие контуры, а падающая тень стала, как и нужно, самой темной среди прочих теней. Через несколько лет она написала автопортрет, крестьянский профиль матери, красноносый анфас отца и с блеском сдала экзаменационную работу — несколько убегающих вдаль километров сосен и пихт цвета прокисшей болотной тины.

Несколько раз Таня бралась за что-то дерзкое и сказочное, но родители пьяно матерились, крутили заскорузлыми пальцами у висков и уговаривали рисовать яблоки, поля и кувшины. Учителя настаивали на аппликациях, орнаментах и безвкусно составленных композициях, на «чепуху» ни времени, ни сил не оставалось.

С первого раза поступив в художественное училище и уехав для этого в другой город, Таня начала потихоньку попивать и покуривать с сокурсниками и перестала вспоминать о той, своей первой картине. Уверенными мазками запечатлевала она поблекшие груди староватых натурщиц, преуспела в точном изображении хрящеватых носов, научилась лепить из дымчатой глины пузатые широкоротые горшки и рисовать бездарные карикатуры на друзей.

После училища пробовала штамповать богатые натюрморты и скудные пейзажи на продажу, но не преуспела в этом и постепенно захламила ими кладовую съемной квартиры с грязными стенами. Несколько лет проработала художником в рекламном агентстве: раскрашивала на компьютере в наивно-розовые цвета батоны толстой, нашпигованной химикатами колбасы, выполняла однообразные заказы. И все выпивала, покуривала, погуливала с такими же, оставшимися не у дел художниками, так же, как они, хвалила одноухого Ван Гога и по-черному ругала Малевича.

За несколько лет только раз родилась подкрепленная стаканом багрового вина идея написать что-то личное и многогранное. Она даже забыла, что на ней единственная приличная блузка, когда посреди ночи, разогнав собутыльников, торопливо, словно боясь не успеть схватить за яркий хвост кометой пролетающий в голове образ, начала смешивать на палитре цвета и ласкать тонкой беличьей кистью девственное бумажное поле. Но, очнувшись от наваждения, утром разглядела свое творение, дико захохотала, скомкала заляпанный красками лист и запустила со всего маху пятнистым шаром с балкона.

Как-то незаметно оказалась Таня на пыльном оглохшем от криков торговцев рынке, как-то сами по себе выросли пестрые круглоголовые ряды матрешек на ее прилавке.

— Ма-а-трешки! Подходи! Недорого! — кричит она укутанным в сигаретный дым сиплым голосом.

Показывает Таня редким покупателям простенькие малиновые, как кровоподтеки, узоры на деревянных боках, многократно расчленяет бездыханные гладкие, облитые дешевым лаком тела, являя меньших матрешек и обнаруживая бледное нутро. А потом ловко собирает их назад, бурчит на зевак, перешучивается с соседками и, присев на корточки, спрятавшись за прилавком, замахивает стопарь сивушной бурды.

Давно уже живет она в покосившейся землянке, купленной на остатки денег, вырученных с продажи родительской квартиры. Вечерами варит щи на заветренных говяжьих костях, одевает голых матрешек в одинаковые сарафаны, заставляет их пучить круглые безжизненные глаза на похожих как одно лицах. В коротких перерывах между росписью и рынком вышла Татьяна замуж за обычного всем понятного мужчину, родила обычных ничем непримечательных детей, отвезла одного за другим на кладбище обычных, любящих и желающих ей добра родителей. Теперь Тане нечего исправить в своей иллюзии — и так все правильно.

ПРОСТОЙ СПОСОБ ИЗМЕРЕНИЯ ЛЮБВИ

Я знал этого человека с детства, мы жили в одном подъезде. Он был весьма приметной личностью в нашем районе, все видели, что он сумасшедший. Звали его Саша, просто Саша, без всякого отчества. Жил он с матерью, отец его давно умер. Наверное, они перебивались кое-как, потому что у него на все времена был только один костюм — синий, с потертыми локтями и вытянутыми коленями, и домой его мать всегда несла в авоське булку хлеба и пакет молока, картошку иногда. Понимаете, у нее никогда не выглядывали из сумки куриные лапы или хвостик от палки колбасы, лишь хлеб и молоко. Может быть, у них сейчас что-то к лучшему переменилось, мне хочется в это верить.

Саша был тихим, безобидным шизофреником. Ходил себе туда-сюда возле дома, ни с кем не разговаривал, ни к кому не приставал. Издалека — обычный мужчина, еще молодой, но вот вблизи сразу становилось понятно, что он ненормальный, у него в глазах что-то такое было, отрешенность какая-то полная. Ребятня пробовала его дразнить, но быстро прекращала — он никак не реагировал, даже голову не поворачивал, ходил туда-сюда и все. Иногда Сашина мать, задерганная и крикливая, за что-то ругала сына, но он не слушал и смотрел в сторону так, как будто ее вовсе не существовало. О чем он думал, никто не знал, да и, в принципе, это никого не интересовало. И так бы я и запомнил его, как обычного психбольного, если не одна история.

Переехала в наш дом, в соседний подъезд, семья, муж с женой, очень интеллигентные люди. Работали оба врачами, в одной больнице. Когда они вместе через двор шли под руку, все оборачивались и я тоже — очень уж замечательная пара, глаз не оторвешь. Он — высокий, приятный, с бородкой, а она так и вовсе красавица. Знаете, некоторые, возможно бы, сказали, что она слишком жгучая брюнетка и всякое такое, но если ее разглядеть, как следует, то все бы согласились со мной. Ее хотелось назвать Ангелиной или Ариадной, ей очень бы пошло, но она оказалась скромной Елизаветой Андреевной. Они хорошо жили, дружно, везде вместе. После дождя у их подъезда появлялась здоровенная лужа, Елизавету Андреевну муж через нее на руках переносил, чтобы она ноги не замочила. Другие по бордюру обходили, а он ее — на руках. Несколько лет они в нашем доме прожили, а потом случилось несчастье, муж Елизаветы Андреевны утонул. Купался на речке вместе с друзьями, заплыл далеко, а назад не смог, с сердцем что-то, не спасли его, в общем. На нее страшно стало смотреть: почернела, ссутулилась, постарела как-то в миг. Жалко было и его, и Елизавету Андреевну, очень жалко. Раньше после дождя ее муж на руках переносил, а теперь она стала как все — по бордюру, неловко у нее это выходило.

Но как-то, я заметил, возле их подъезда кто-то стал кирпичи так складывать, что по ним легко пройти можно было, типа мосточков что-то. А потом я увидел, что это Саша делает, и понял что для Елизаветы Андреевны. Догадался, потому что, когда она мимо проходила, лицо его менялось на какое-то мгновение, и отрешенность исчезала. Я тогда, дурак малолетний, подколоть его решил, подошел, когда он кирпич устанавливал, и спросил:

— Это ты, Саша, для кого стараешься?

Он молчал, под ноги смотрел. Я не унимался:

— Ты ведь не здесь живешь. Наверное, ты в Елизавету Андреевну втюрился...

Саша покраснел, развернулся и ушел домой. Несколько дней не выходил, думал, верно, что разболтаю всем, но я никому ни слова, да и на кирпичи эти, кроме меня, и внимания никто не обратил. Подумаешь, кирпичи в луже. А если и обратили, то решили: что с него, шизика, возьмешь, плещется себе, как маленький.

Столько времени минуло, а я все не могу этого забыть, врезалось в память и все тут. Как услышу про любовь, хоть что: песню, историю, неважно, так сразу представляю эти кирпичи. Понимаете, ведь Саша знал, что никогда Елизавета Андреевна на него не посмотрит, как на мужчину, никогда. Он и не претендовал ни на что, он даже не посмел ей хоть раз шепнуть «люблю», он не мог цветы подарить, не имел права ее коснуться, он даже, я это хорошо помню, ей в след не смотрел, потому что боялся осквернить любым своим вмешательством. Все, что он себе позволил — это строить в грязной луже возле подъезда красную дорожку из кирпичей. Тащил их со стройки, десять-двенадцать штук. Мы кирпичи растаскивали: ворота для футбола ими обозначали или печку делали, чтобы картошку печь, а Саша снова приносил, после каждого дождя. Этот больной человек понимал, что это все, что он может для нее сделать, и это единственное, что может она принять, только это выражение любви.

Потом они с матерью уехали в Ростов, родственники у них там были. Перед отъездом Саша ходил взад-вперед вдоль дома и все смотрел на небо. Погода стояла ясная, безоблачная, ни тучки. Я понимал, что он ждет дождя, чтобы в последний раз проложить кирпичную дорожку для той, которую более не увидит. Дождь так и не пошел, но он все равно принес и установил кирпичи на сухом асфальте. Знаете, у меня сердце разрывалось, я смотреть не мог, как он это делал. И все, они уехали.

Что-то, наверное, у меня в тот момент в голове щелкнуло, потому что я теперь всю свою жизнь измеряю силу любви одним простым способом. Вот каким: хочу я для этой женщины кирпичи в лужах наставить, чтобы она ноги не замочила, или не хочу. И пока у меня такого желания не возникло, и, что самое страшное, подозреваю, что и не появится уже. Глупо, конечно, но я все чаще себя спрашиваю: «А может быть, Саша более счастлив, чем я, несмотря на болезнь?». Но каждый раз проходя под арками домов или по тротуару и видя кирпичи в лужах, я продолжаю верить в то, что их там оставили люди специально для своих возлюбленных.

РАССКАЗЫ:
Полина Улыбка рыжего кенгуру. Красные бабочки Безобидные игры. Моя верная спутница

Черепахи живут долго. Бабу не желаете?

Диван. Не прикасайтесь к бабочке. Простой способ измерения любвиБудущему возлюбленному. Дача

Здравствуй, дорогой Когда я снова стану маленькойДельфинье молоко

Новые публикацииПубликации 2014-13 гг. — Избранное до 2013 года

Об авторе. Содержание раздела

торговые роботы wordpress

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com