ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Роман ЛИТВАН
(28.08.1937 — 22.09.2008)


СИБИРСКИЕ ПРОСТОРЫ

Рассказ

Смогу ли забыть эту поездку? Забыть три ночи на вокзале Нижнего Тагила, города, в который нас забросили война и этот вечный путаник — случай? Пересадку в Челябинске? Трескучую, зверскую зиму, которой позднее оправдывал себя фриц, остановленный под Москвой?

Трижды подряд меня подымали посреди ночи, при свете керосиновой лампы впихивали в пальто и валенки, надевали варежки и шапку. Нужный нам поезд уходил ночью. В те дни среди множества новых слов для меня зазвучало еще одно: бронь. Достать бронь на поезд обещала соседка по квартире, имеющая связи.

— Не спи, Вова, — говорила мать, застегивая крючок на моем пальто. — Не спи, — повторяла она и, засыпая на ходу, спотыкалась о стул.

Пламя лампы шевелилось и сквозь закоптелое стекло отбрасывало на потолок и стены шевелящиеся незнакомые тени. Мы выходили из комнаты. Меня погружали в автомобиль, присланный за нами из учреждения, в котором работала соседка. Вслед за мной вносили узел с постелью и три чемодана. Итого у матери на две руки было пять мест. В дороге одному чемодану суждено было пропасть. Помню разговоры о том, что в чемодане остался отцовский новый костюм. Для меня остается загадкой, как мать сумела дотащить до Омска, сквозь все мытарства пути, меня, два чемодана да еще узел.

— Раечка, — обращалась соседка к моей матери, и облако пара вырывалось у нее изо рта, — напишите мне обязательно, как доедете.

— Уходите, — сказала мать. — Уходите, вы простудите себе спину. Спасибо за все.

— Счастливого пути! — Соседка вскидывала правую руку, и конец шали, сползая с плеча, повисал на ее рыхлой груди.

В ветровое стекло автомобиля ударяла ночная тьма. Мы уезжали к поезду. Лютый мороз проникал в кабину. Мы приезжали на вокзал, а под утро возвращались ни с чем в свою, ставшую уже чужой, комнату. Так повторялось дважды. В помещении вокзала было сумрачно и тепло. Тяжелая духота подымалась от громоздящихся буграми тел. Люди спалилежа на полу, сидя, привалясь спиной к узлам и чемоданам. Мороз гнал их сюда, в огромный ангар, сплетал их ногии руки, заставлял любить это удушливое тепло.

 

Только на третью ночь удалось нам уехать. До сих пор во мне живо ощущение затянувшегося отъезда, вокзальных запахов, смешанное чувство потерянности, неосознанной тревоги и надежды.

Поздно вечером следующего дня мы попали в Челябинск. Бесконечная толпа копошилась на железнодорожных путях. Люди уезжали в разных направлениях. Голодный и сонный, я тащился за матерью, спотыкаясь на каждом шагу. Снежок похрустывал под моими калошами. Справа и слева от меня тянулись рельсы. Никто толком не знал, когда и с какого пути отходит омский поезд. Толпа перемещалась и издавала своеобразный шум, выбрасывая из недр своих то мешочника, то солдата с винтовкой, то бабу с выводком детей. Толкотня и ругань. Ругань и белый пар. Все это обступало меня со всех сторон, дурманило и отупляло. Огромные звезды — заиндевелые сгусточки света, моргая, смотрели на нас с черного неба. Я тер, как учили меня, варежкой нос, и колючее нытье в пальцах рук и ног было для меня единственной неподдельной реальностью. Коченеющей рукой я держался за узел, свисающий со спины матери, моей родной матери. Боязнь потерять ее не позволяла мне впасть в безразличное состояние.

Мы пришли в комнату матери и ребенка. Здесь можно было, сев на пол, расслабиться и задремать. Здесь было тепло. Я заплакал. Я не хотел оставаться один, среди чужих людей. Попросив случайную женщину присмотреть за вещами на платформе, мать вернулась ко мне. С вещами в комнату не пускали. Я плакал и не отпускал ее. Я был голоден. Глаза мои слипались. Я не хотел быть без матери. Я плакал. Судьба вещей беспокоила ее. Она говорила со мной, я не унимался. Тогда мать в сердцах, ослепнув от усталости и горя, несколько раз сильно шлепнула меня куда попало. Я заголосил еще сильнее.

Вдвоем мы вышли наружу, я добился своего. Платформа опустела. Мы были вдвоем, да куча вещей посреди платформы, да редкие фигуры людей. Я хныкал и нестерпимо хотел есть. Мать пугала меня перспективой возврата в комнату матери и ребенка, и я замолкал. И снова принимался хныкать и просить, и жаловаться на усталость и холод.

К тому времени, когда подали омский поезд, я закоченел. Вновь нахлынула суетливая толпа. Моей матери никак не удавалось попасть в основное русло. Словно мутная река в половодье, течение толпы бурлило и сметало двери вагонов, проводников, и всякий раз отбрасывало нас в сторону. Меня сдавили, наступили мне на ногу. Я рванулся за матерью. Нешуточная сила подняла меня на воздух и, ударяя о ступени и перила, протолкнула в тамбур вагона. Я почувствовал, что с правой руки моей сорвана варежка и нет калоша на одном валенке. Рука моментально остыла и начала терять чувствительность.

— Мама! — закричал я и с дикой, сумасшедшей энергией стал продираться между ног, узлов и чемоданов к выходу. Озверелые люди напирали в вагон, врываясь в тамбур под давлением жавшей на них толпы. Кто-то споткнулся о меня, образовалась свалка. Я, как сквозь подземный ход, рвался к выходу. Меня то отшвыривало назад, то на какое-то мгновение я побеждал это скопище огромных тел, эту стихию, и был момент, когда я ухватился рукой за обжигающую холодом ручку двери и на долю секунды увидел перекошенное лицо матери внизу. Темная платформа. Жгучий морозный воздух по лицу. Запах паровозного дыма. Я закричал, завопил — мама! — и, видимо, ослабленный этим криком, тотчас был отброшен от дверей назад, вглубь тамбура. Я успел услышать, как мать кричала мне:

— Иди в вагон!.. Я здесь!.. Иди, не выходи!..

— Мама! — надрывался я, ударяясь о чемоданы и то продвигаясь к выходу, то снова удаляясь от него.

Не знаю, сколько это продолжалось. Ни холод, ни усталость, ни пустой желудок не подрывали так мои нравственные силы, как эта чудовищная, непоправимая беда.

— Мама! — кричал я. И кричал до тех пор, пока моя мама, попав, наконец, на ступеньку вагона, не влезла в тамбур. Я так кричал, осипнув и потеряв голос, так отдался крику, что ничего не слышал и не видел перед собой.

— Пойдем. Проходи, — сказала мама. — Пропади оно пропадом! — зло сказала она. — Пусть пропадает, в конце концов!.. Нет у меня на все рук.

Мы шли по вагону, в котором успело стать тесно.

— Спасибо офицеру, — говорила мать. — Спасибо, помог. Без него я б, наверное, не уехала... — Она продолжала говорить, возбужденная борьбой и раздражением посадки. В руках она держала один узел, других вещей не было. — Садись сюда, — указала она мне на свободную лавку. — Сиди и никуда не уходи. Слышишь? Я сейчас вернусь.

Ее платок начал пропадать за фигурами людей, которые, толкаясь и опережая один другого, старались побыстрее пробежать через вагон, чтобы отыскать и захватить свободные места. Пальцем на ноге я пытался сквозь мягкий валенок, на котором не было калоша, нащупать пол вагона. Я видел, что палец нажимает на пол, но самим пальцем я никак не мог почувствовать этот нажим. Позднее, когда закоченевший палец стал отходить, он заныл. Заныли также пальцы рук.

Вернулась мать с молодым лейтенантом. Они принесли наши два чемодана. Меня о чем-то спрашивали, я сипел в ответ.

— Вова, — мать наклонилась надо мной, — ты не заболел, сын? Горло болит? — Горло у меня болело. — Только бы ты не болел... Только бы ты не заболел!

Она с тревогой вглядывалась в мое лицо, сама такая исхудалая и погрубевшая. И в голосе ее прозвучали забота и мягкая нежность. И в эту минуту я простил ей все окрики и тычки, и дерганья, случившиеся в последнее время.

Я согрелся и размяк. В вагоне было полно людей. Я попросил есть. Но потом я заснул, голодный и заплаканный, и сладко спал до утра. Мать устроила мне постель, раздела меня сонного и уложила.

 

Утром, когда я проснулся, мать сидела рядом со мной, на лавке, и смотрела в окно. Напротив нас просыпалась упитанная, средних лет женщина в красной шерстяной кофте. Насчет возраста у меня был свой четкий критерий: свою маму я считал молодой, про всех женщин моложе ее я знал, что это девушки, а те, кто старше, были средних лет, пожилые и старухи.

На второй полке над нами поселился мужчина с добрыми глазами. Над ним, на третьей полке, спал капитан, артиллерист, как я выяснил вскоре. Над красной кофтой теснились парень с девушкой, а верхняя полка была завалена вещами. Вещи стояли также в проходе, под столом, под лавками. Как я сейчас понимаю, тот придурковатый и не вовремя задумчивый вид, который с удивлением замечал я у наших соседей и у матери, был вызван тем, что их глаза то и дело пробегали по вещам, проверяя, все ли на месте. Две лавки в проходе занимали девушка и пожилая женщина; я с интересом проследил, как они из нижней лавки сделали стол и два стула, и мне тут же захотелось посидеть именно за этим столом. А там еще в оба конца вагона были люди, и люди, и столько было всего интересного.

Но прежде всего я хотел есть. Мать дала мне кусок серого хлеба и кружку с теплой водой. Она достала из чемодана мешочек, развязала его и всыпала мне в кружку две столовые ложки сахарного песку. Колеса перестукивали, переборки вагона скрипели. Пахло поездом, дальней дорогой. Вагон подпрыгивал, и вода в кружке требовала внимательного к себе отношения.

Толстуха в красной кофте поправила волосы, протерла лицо и принялась за еду. У нее был круглый, огромный корж из серой муки. Она отламывала от него руками, ножом черпала из кастрюли топленое масло, маслила куски коржа и отправляла их в рот. Еще у нее был кусок сала, вареная картошка в мундирах и даже яйца. Последнее не затронуло моего воображения. Но корж, корж с намазанным на него топленым маслом — от этого лакомства я не мог оторвать глаз. У меня засосало под ложечкой, зуд пошел по всему телу.

— Мама, — позвал я. Я помнил, что просить у чужих нельзя. — Мама, я хочу коржа. С маслом. — Я во все глаза глядел на руки, которые держали корж, и на рот, обсыпанный крошками. Мать не слышала меня. Или притворялась, что не слышит. — Мама, я хочу есть. Дай мне коржа. — Мать подпирала рукой подбородок, взгляд ее был устремлен в окно. Я потянул ее за руку. Но глаза мои смотрели на толстуху напротив, прямо ей в лицо. — Мама, дай мне коржа... Дай мне коржа с маслом...

Мать резко повернулась ко мне.

— Перестань попрошайничать!.. Ты только что поел. Ты не хочешь есть.

— Я хочу есть, я не наелся.

— Не попрошайничай!..

— Я не попрошайничаю, я хочу коржа.

— У тебя просто глаза завидущие. Ты не хочешь есть. Не хочешь... А топленое масло ты терпеть не можешь, тебя от него тошнит. — И это была святая правда. Я не любил масла, и, если силой меня заставляли съесть кусочек, меня тошнило от него.

— Я хочу коржа с маслом, — просипел я. — Хочу коржа с маслом...

Лицо толстухи постепенно делалось все более замкнутым. Она не смотрела в нашу сторону и продолжала жевать. Видно, ей было не по себе. Наконец, она не выдержала, повернулась ко мне и, краснея от злости, скорее не дала, а метнула мне кусок коржа с прилепленным к нему маслом.

— Неххоррошо… Действительно, какой-то попрошайка растет. Детей надо воспитывать.

Мать смотрела в окно. Плотно сжатые губы намертво запечатали рот. Лицо ее окаменело.

— Очень это нехорошо, — сказала толстуха, снимая скорлупу с яичка. — Из балованных детей вырастают бандиты.

Сверху свесились хромовые сапоги. Потом показалось галифе защитного цвета. И вот уже встал передо мной капитан с третьей полки, наклонился ко мне и ни с того, ни с сего прочел стишок:

 

Куркули нам не нужны.

С ним не выиграть войны.

 

— Правильно? — спросил капитан.

— Правильно, — ответил я, рассматривая его портупею.

— О, где же это мы так охрипли? На митинге речь произнесли? На открытом воздухе? Или, может быть, отдавали команду на фронте?.. Ро-ота! впере-ед, в бой!..

— Нет, я маму звал.

— Да, вот это любовь. Позавидуешь... И, наверно, взаимная. Так охрипнуть, призывая... Это настоящая любовь. А? Как вы думаете?

Мать немного оттаяла, но в разговор вступать не стала. Она была здесь, и в то же время как будто отсутствовала.

— Да, да, такая любовь редкость в наше суровое время. — Я обернулся и увидел мужчину с добрыми глазами. Он стоял на полу и был на голову ниже капитана. Плотный, обтекаемый, с копной волос над морщинистым лбом, он мог сойти за крупного царя гномов из сказки. — Сейчас что главное? Взаимная любовь. И доброта. И я бы даже сказал, что сейчас, когда каждый человек до последнего напрягает силы, когда сотни и тысячи людей, лучших людей, отдают свои жизни, главное, порядочность и взаимовыручка. И в некотором роде, я бы сказал, душевная, истинная интеллигентность.

Он поднял руку с вытянутым пальцем, повернулся к толстухе и сел рядом с ней, потеснив ее плотнее к окну.

— Взаимовыручка, гражданка, и интеллигентность, — повторил добряк, осматривая яства на столе. Он не к месту хохотнул. — Х-ха, х-ха... Какой у вас, извините, обильный стол.

Прекратив жевать, толстуха быстро убирала провизию. Злые глазки ее бегали по сторонам, ни на ком не задерживаясь.

— М-да, — сказал добряк и потянул капитана за рукав.— Присаживайтесь. Места всем хватит. Не правда ли? — И он снова глупо хохотнул. И если бы не добрые печальные глаза на умном лице, он бы выглядел сущим дураком. — Как сказал Драйзер, порядочность — это наш общий недосягаемый идеал. Трудно с этим спорить, вы согласны? Х-ха...

— А как сказал Федоров, — сказал капитан, — куркули — это наш общий враг номер один.

— А вы, синьор, — обратился ко мне добряк, — отчего вы такой серьезный? Вам, наверно, скучно ехать в поезде?

— Нет, не скучно, — ответил я. — А я потерял варежку. Мы едем в Омск к тете и к дяде. Там у меня есть брат Саша. Вы знаете, что Саша значит Александр?

— Синьор уже успел хлебнуть горя, — сказал капитан.

— Как тебя зовут? — спросил добряк. — Какой мальчик, совсем не стесняется... Ты должен знать какие-нибудь стихи.

— Знаю.

— Сколько ему? — спросил добряк у матери. Мать ответила. — Пятый год! — удивился он. — Говорит, совсем как взрослый. Удивительный мальчик. А песню ты нам споешь?.. Так, так, мы сейчас устроим концерт по всей форме.

Он пригласил девушку и женщину из прохода и парня со второй полки быть зрителями.

— Начинаем концерт! — объявил добряк. — Внимание... Внимание... Выступает заслуженный артист, четырежды с половиной заслуженный по возрасту и непревзойденный по многим талантам Владимир — Псевдоним — Инкогнито!..

— Инкогнито? — спросил я.

— Он споет нам, — продолжал объявлять добряк, — песню, которую объявит сам!..

— Я прочту сперва стихи.

— Стихи... Тем лучше, — сказал добряк.

— Страшные стихи, — сказал я.

— Х-ха... Чудесно, — сказал добряк. — Синьоры, прошу тишины!.. Синьор, прошу вас начать!..

И я начал читать почти без запинки страшные строчки про умывальник, умывальников начальник и мочалок командир... Образ, создаваемый стихами бессмертного дедушки Корнея, представлялся мне адским кошмаром. И с выражением декламируя, я изо всех сил старался передать зрителям ужас описываемых событий.

 

И мочалку, словно галку,

Словно галку, проглотил...

 

В этом месте снималось напряжение, и история устремлялась к благополучному концу, озаренному мягким и спокойным светом. Публика аплодировала. Капитан поставил меня между колен и раз или два опустил мне на волосы свою ладонь.

— Прекрасно!.. Поразительно!.. — сказал добряк. — Какой способный мальчик!.. Талант!.. Какая память!..

— Вы перехвалите его, — возразила мать, но я видел, ей приятно. Лицо ее ожило, и в глазах заиграли веселые, любимые мною искорки.

— Ничего, — сказал капитан, кладя мне руку на плечо, — он уже совсем взрослый. Все понимает.

— Ничего он не понимает, — сказала мать. — Где ему? Потерпите немного, он вам еще себя покажет.

— Это к лучшему, что не понимает, — сказал капитан. — Успеется. Но что надо, он понимает. Верно? — спросил он у меня.

— Да.

— Вот так-то. Порода наша, боевая.

— В некотором роде, я бы сказал, все наше несчастье от большого понимания, — сказал добряк. — Куда какие умные стали, а интеллигентности не хватает. И порядочности...

...................................................

 1    2

цены металлоконструкций

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com