ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Роман ЛИТВАН
(28.08.1937 — 22.09.2008)


ДВА ПАЛЬТО

(Этот рассказ можно прочитать в сборнике «Избранные рассказы 2005».
Е-книга в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1100 Кб.)

1

У меня есть два пальто.

Мое любимое — старое пальто. Когда-то оно тоже было новое, но теперь обветшало, стало узко в плечах, рукава потерлись, на локтях появились белесого цвета пятна, хлястик болтается сзади, словно он не на своем месте, воротник уже не стоит, как прежде, он сделался мягкий, податливый, а клапаны карманов лоснятся и торчат во все стороны, никак не заставишь их лежать ровно, спокойно, будто их здесь и нет. Пальто у меня красивого черного цвета, точнее говоря,— было раньше такого. И когда я в нем иду (а хожу я в нем очень часто, чаще, чем можно предположить, ибо то, другое, я надеваю только в институт и в торжественных случаях, и не потому, что берегу его, а потому, что не люблю), когда я в нем иду, мой воротник все так же поднят, руки засунуты в карманы, а в моих волосах без помехи насвистывает ветер.

Казалось бы, все очень просто. Если человек трус или подлец, то когда он увидит, как двое бьют одного, он уйдет от этого места подальше, в лучшем случае сходит за милиционером. И если на нем будут какие-нибудь другие штаны — пусть совсем особенные, — он от их присутствия не сделается ни благороднее, ни храбрее. А человек смелый вмешается и, несмотря ни на что, поступит так, как сочтет нужным, сделает все, на что он способен. И это независимо от того, во что он одет.

В самом деле, просто и логично. Скупой и в шубе и в телогрейке останется скупым, а добрый в любой одежде и в любом помещении останется добрым. Все очень просто.

Но у меня дела обстоят иначе. У меня — два пальто, и я это не я, а два разных человека. Да и люди, с которыми сводит меня жизнь, тоже ведут себя по-разному, в зависимости от того, какое на мне пальто.

Если я одет в свое новое, коричневое, пальто и в шляпу под тон ему, я шагаю солидно, разговариваю утробным басом, потому что мой природный голос — не бас; если мне нужно посмотреть в сторону, голову я поворачиваю важно, с чувством собственного достоинства; и когда со мной заговаривают, отвечаю не спеша, степенно, а подбородок при этом держу как можно выше. Это сплошная чертовщина, но это факт. Я заметил, что и думаю я по-разному и совсем о несхожих вещах, а кроме того, вместе с коричневым пальто я надеваю характер, ничем не похожий на характер, припасенный для меня черным пальто.

Я делю людей на две категории. Если я хочу испытать человека, я показываюсь ему в черном пальто и сужу о нем по тому, как он прореагирует на мою просьбу, совет или замечание. В этом смысле у меня имеется целая коллекция разных типов.

Итак, людей я делю на черных и коричневых.

Коричневые — это те, кто предупредителен со мной, когда я в новом пальто, и могут искренне показать, что убийца маленькой девочки — это я, когда видят меня в старом пальто. Это подхалимы, двурушники, это нечистоты нашего города. А черные — это честные, благородные люди, они одинаково вежливы и корректны со мной во всех случаях.

Я сажусь в трамвай. Десяток рук тянется к кондуктору, но деньги он берет у меня.

— Пожалуйста, получите сдачу.

Я подхожу к ресторану. Швейцар во все руки открывает мне двери.

Я лезу в автобус, расталкивая всех на своем пути.

— Извините, пожалуйста, — говорят мне.

Я вижу пьяного. Он здорово наклюкался. На улице мороз. Он, бедняга, ползает на карачках и не может подняться. Руки его посинели от холода, шапка валяется в стороне, на волосах иней. Мимо проходят люди.

— Безобразие, — говорю я. — Так нализаться! И вдвойне безобразие, что никому ни до кого нет дела.

Я тоже прохожу мимо. Я возмущен. Скажи мне кто-нибудь, что я сам могу помочь человеку, я бы изумился. До чего элементарное решение вопроса! И я бы помог. Но самому мне это не приходит в голову: ведь на мне коричневое пальто.

Вот если бы здесь было мое старое, доброе, черное пальто. Оно бы подсказало мне, что я должен делать.

 

2

Был вечер, хороший зимний вечер с крепким, сухим морозом. В центре было светло, как днем. Лихо проносились по улице машины. Быстрым шагом проходили люди. Румяные девушки смотрели на меня веселыми глазами, белое дыхание летело за ними следом. Слабый ветерок щипал щеки и уши.

Я остановился возле памятника Пушкину. Великий поэт снисходительно смотрел на прохожих. Он тоже любил такой мороз. Его вдохновенная голова была увенчана белой снежной шапкой. У подножия лежали живые цветы, кажется, розы. Пушкина никогда не забывают.

Сегодня получилось так, что я слишком задержался в институте. Поэтому я, может быть, зайду в кафе на Арбате, хотя с утра не собирался этого делать. Это обыкновенное кафе-мороженое, правда, самообслуживания в нем еще не ввели. С некоторых пор я полюбил бывать там. В принципе, я не против отмены официантов, но только не в этом кафе.

Я, кажется, задумался. В наш двадцатый век много думать вредно. Я не заметил и пошел на сигнал «стойте». Рядом со мной, делая немыслимый поворот, со страшным скрежетом затормозила машина, другие благополучно пронеслись мимо.

Пока я слушал ругань шофера, приблизился новый эскадрон автомобилей. Я сделал бросок и встал посредине улицы Горького. Слева, загораживая мне вид на Красную площадь, подходил милиционер. Какая красивая улица, просторная, прямая. Я бы долго мог стоять здесь и смотреть.

— Нехорошо, нехорошо, молодой человек, — сказал милиционер и прошел мимо меня. У него был странный, раздвоенный подбородок и печальное, пожилое лицо думающего человека.

Я обернулся и увидел старушку. Откуда она взяла такой капот? И откуда взялась сама? Видимо, тоже задумалась. А может, не думая, поплелась следом за мной. Смотрит, человек переходит, и она тоже. Хорошая старушка, и милиционер хороший, и вечер, и весь мир — все хорошо!

Сейчас заплачу пять рублей — и дальше в путь.

Милиционер потребовал документы, не у меня, у старушки. Она стала оправдываться. Я стоял в четырех шагах от них, на меня никто не обращал внимания. Какая она старенькая и жалкая рядом с моим новым пальто. Где она откопала эти боты, высокие, как сапоги, с огромными застежками? Жаль, что плохо было видно, застежки, по-моему, были деревянные; не знаю, может быть, мне это только показалось.

Она так смешно выглядывала из своего капота. А милиционер был непреклонен.

Попугает и отпустит, подумал я. А с меня возьмет пять рублей. Мне нужно на Арбат, мне некогда. Интересно, а куда спешит эта старушка?

 

3

Милиционер взял старушку под руку, и они ушли от меня. У старушки не было пяти рублей. Меня осенило. Конечно, милиционер — хорошо воспитанный человек. Он не стал беспокоить по мелочам меня, такого солидного и хорошо одетого. Мне можно переходить улицу, не обращая внимания на сигналы, попадать под машины, а штраф будут брать со старушек. Старушки никуда не торопятся, а я занят.

Но что знает милиционер с думающим лицом? Быть может, в пятом году эта самая старушка перевязывала раненых на Красной Пресне, может быть, строила баррикады. Конечно, в конце концов, разберутся. Но пока что в милицию повели старушку, а не меня, потому что на ней не было новой шляпы и она не носила с собой в один раз больше двух рублей.

 

4

Зимой все бульвары одинаковые, но я люблю Тверской. Летом он самый хороший. И зимой я не изменяю ему.

Мне предстояло пройти Тверской бульвар, потом Никитскую площадь, на которой стоит суровый Тимирязев, потом Суворовский бульвар, потом свернуть на Арбат, и я у цели.

Моя папка торчала под мышкой, руки, одетые в шерстяные перчатки, лежали в карманах. Я хотел бы поднять воротник, но когда человек напялил себе на голову шляпу, воротник поднимать неприлично.

Сегодня я, пожалуй, зайду в кафе и просижу до закрытия. Банальная история. Я полюбил официантку. Не полюбил пока что, мне просто нравилось смотреть на ее бледное лицо, видеть, как она движется, гибкая, проворная, юная. У нее были умные, серьезные глаза.

Мне надо с ней познакомиться. Об официантах и официантках у меня были сложившиеся представления, но я отбросил все предрассудки. Я не хотел верить, что она обычная, как все. Сегодня я все узнаю.

По вечерам, когда тоска гнала меня на улицу, я надевал черное пальто. Заходя в кафе, я раздевался. И уходил задолго до закрытия. Не мог же я знакомиться с ней в своем старом пальто. Извини меня, старый друг. Одно к другому не относится.

Поначалу я хотел испытать и ее, как всех. Но потом отговорил себя, испугался риска. В конце концов, оно у меня довольно-таки потертое.

Но сегодня я слишком задержался в институте, на мне оказалось новое пальто. Сегодня я познакомлюсь.

Захочет ли она разговаривать со мной, как-то не приходило мне в голову.

 

5

На Никитской я подошел к табачной лавочке. Как это ни странно, она работала.

Закутанная с головой бабка дала мне пачку «Чайки» и сдачу. Я пересчитал мелочь.

— Здесь не хватает десяти копеек, — сказал я.

Ни слова не говоря, бабка протянула мне монету. Из-за ее плеча выглядывало сморщенное лицо — муж помогал ей вести торговлю.

Я перешел площадь и ступил на Суворовский бульвар. Не люблю, когда меня обманывают. Возмутительно, до чего люди любят поживиться на чужой счет.

Я достал сигарету, закурил. Руки застыли, я засунул их поглубже в карманы, стараясь, чтобы края рукавов не вылезали наружу.

Настроение испортилось. Какого черта! Что я за человек, если какие-то десять копеек способны на целый час расстроить меня? — Не десять копеек, а человеческая подлость. — «Подлость»... Небось, будь на тебе другое пальто, ты бы давно забыл об этом случае. — Еще ничего неизвестно. Может, не забыл бы.

Я сел на скамейку, даже не стряхнув с нее снег. Я думал. Сигарета была докурена и выплюнута в соседний сугроб, а я сидел и думал. О том, что официантки — испорченный народ; о том, что на такую работу идут люди легкомысленные, недалекие, лишенные духовной брезгливости; о том, что на этой распроклятой земле нет ничего идеального и до конца прекрасного.

Да она тебя за пальто твое полюбит, говорил я себе. Как увидит твое пальто, так и побежит. Тут-то ты и влип.

Ну ладно. Может, не знакомиться, просто зайти? Посидеть, как всегда, посмотреть.

Но в этот момент я принял решение. Нет, я не подумал словами. Вереница образов пронеслась в моем мозгу. И за одно мгновение, меньше секунды, я почувствовал, что никуда не пойду. Что-то хрупкое было разрушено во мне, чего-то я лишился. Я бы мог, конечно, пойти, посмотреть, но это было бы не то.

 

6

Меня не было в тот вечер на Арбате, в том кафе, где еще не ввели самообслуживания. И я еще долго не заходил туда.

Потом была зимняя сессия, потом я уехал на каникулы в Карелию. Потом некоторое время впечатления лыжного похода заслоняли все остальное. А когда я однажды в марте пришел опять в знакомое кафе (не затем, чтобы кого-нибудь увидеть, а просто съесть мороженого и выпить вина), моей необычной официантки там уже не было. И тут я вспомнил о ней, смотрел по сторонам, настойчиво, с тоской, впивался в отворяющиеся двери, но она не приходила. Куда она делась? Перешла на другую работу? Или ее повысили, и она теперь работает в ресторане? Очень возможно. С ее манерами и с такой милой улыбкой.

Я не стал ни у кого спрашивать, кто она и где ее можно найти. Пусть.

Так закончилось это нечто, единственное в моей жизни, что оставило тревожный след у меня на сердце.

...................................................

 1    2    3

http://internetbuket.ru/ купить букет из роз.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com