ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Роман ЛИТВАН
(28.08.1937 — 22.09.2008)


ДВА ПАЛЬТО

 1    2    3

7

Я уже был на четвертом курсе. Штудировал науки. Смотрел, как меняются люди. В нашей группе две студентки стали мамами.

Я жил как все. Ходил в театры, на концерты, изредка — в кино. Читал интересные книги. Прогуливал, по мере возможности. Не спал ночи во время экзаменационной сессии. Знакомился с девушками. Расходился. Взрослея, терял друзей.

Тринадцатого апреля, когда над городом спустились сумерки, я вышел на улицу. Был тот час, те последние минуты, когда все вокруг окутано синей, фантастической тьмой. Все люди, и дома, и машины, всё преображается. Фонари еще не горят. По улицам движутся таинственные фигуры неопределенных размеров. А между домами проглядывает на западе ярко-оранжевый лоскуток неба. Вдруг зажигается свет, все блекнет и становится обычным.

Я не помню, какая была в тот вечер погода. Если здраво рассудить, наверняка моросил дождь. Но я не хочу рассуждать здраво. В тот вечер светило яркое солнце. В тот вечер не мог моросить дождь, значит, дождя не было. Не было ни дождя, ни туч, не было обиженных, больных и угрюмых. Было голубое, чистое небо, и все люди улыбались.

Я вышел на улицу Горького, как раз в том месте, возле магазина «Армения», где в позапрошлом году оштрафовали старушку, которая, может быть, перевязывала раненых на Красной Пресне и у которой не хватило пяти рублей. Тогдашние мои впечатления сгладились, но маленькую фигурку в допотопном капоте я хорошо помнил.

Я, конечно же, остановился возле Пушкина. Он стоял, не меняя позы, вечный, как Вселенная. И цветы лежали у подножия.

Перед тем, как подойти к нему, я купил сигареты в лавочке на углу улицы Горького и Пушкинского сквера.

— Ваши пятьдесят копеек, — громко сказала мне бабка копия той, которая торговала на Никитской. Она была права. С подозрительными людьми, вроде меня, осторожность не помешает.

— Возьмите сигареты. А это сдача. Мы с вами в расчете,— сказала бабка давая мне тридцать пять копеек вместо сорока.

Я промолчал. Я плюнул на бабку: не могу же я всех перевоспитать.

— Правильно, товарищ, — сказал мне Пушкин. — Не обращай на них внимания. Это не страшно. Они все равно скоро умрут.

Я кивнул ему и отправился смотреть, как строится кинотеатр «Россия». Ничего особенного, медленно строится, без суеты, даже слишком без суеты. По-моему, его понемногу начали разбирать.

Потом я решил прокатиться в Тимирязевский парк. Приходят же в голову такие дикие мысли — ехать на другой конец Москвы, вечером, в парк, который весь завален талым снегом и в это время года всегда закрыт. Но я люблю ходить или ездить, особенно далеко, именно на другой конец Москвы, все равно куда. На этот раз я захотел поехать в Тимирязевский парк.

Я встал на остановке напротив редакции «Нового мира». Не прошло получаса, как подъехал автобус № 87. Этот автобус — экспресс. Он мчится, как бешеный, почти без остановок.

В автобусе было мало народу. Я сел к окну. Трясет. Едем.

 

8

Странное дело, все пассажиры думают. Сейчас они сидят. Сидя — куда ни шло. Но по утрам, когда трамваи и автобусы набиты битком, повиснет такой человек на своей руке, тупо уставится в одну точку и думает. Его толкают, наступают на ноги, а он стоит и думает. О чем? Какие проблемы разрешает он, стоя с таким видом? Так делают все.

Я посмотрел на своих попутчиков. Сосредоточенные лица, отсутствующий взгляд. Мне показалось, что автобус наполняет рой мыслей, в нем тесно от мыслей, самый воздух уплотнился и готов разорвать оболочку, сдерживающую его. Здесь были и мои мысли об их мыслях, и их мысли — у каждого о своем.

Моя голова гудела и разламывалась.

9

Сначала был центр. Улица Чехова, Каляевская, метро Новослободская. В окне я видел красивые дома, широкую мостовую. Нас обгоняли легковые машины, мы обгоняли троллейбусы. Мы неслись вперед.

Возле метро со мною рядом сел человек. Я обернулся и сразу узнал ее. Это была моя официантка.

— Здравствуйте, любитель коньяка, — сказала она. — Я вас помню.

Я страшно смутился. Мое старое пальто показалось мне ужасным.

Она меня помнила и заговорила со мной. Это меня обрадовало. Это мне не понравилось.

— Почему любитель коньяка? — строго спросил я. Я сильно волновался.

— Вы все время пили коньяк. А когда его упразднили (так и сказала: упразднили), вы перестали приходить в кафе.

Какой голос! Какой ангельский голос, черт возьми! И такая улыбка! А глаза, глаза!..

Я что-то хмыкнул в свое оправдание.

— Где вы теперь работаете? — спросил я.

— А я не работаю.

— Как, вас тоже упразднили?

Она рассмеялась.

— Нет, я сама упразднилась.

Как она смеялась! Неужели, думал я, под такой наружностью может скрываться испорченность? (Отчего я так сразу уверился в ее испорченности, если совсем не знал ее?)

— На чьей же вы шее теперь сидите? — спросил я.

Ее прекрасное лицо помрачнело. Но впиваясь в него глазами, я видел, оно не стало менее прекрасно. Дубина, ругал я себя. Грубый дурак! Все во мне замерло. Сейчас она отвернется и пересядет на другое место.

Но она не отвернулась. Она грустно посмотрела на меня и сказала:

— Я живу одна. Моя мама умерла, уже год и два месяца прошло.

Мы проезжали мимо Бутырской тюрьмы. Каменная стена вокруг нее была наполовину разрушена, тюремное здание, ободранное, с выломанными решетками, стояло приниженное и жалкое, груды битого кирпича завалили тротуар.

— Смотрите! — воскликнула она. — До чего здорово! Тюрьму разрушили. Десятки лет здесь томились люди. Нет больше грозной тюрьмы. Хорошо, правда? Вы любите, когда разрушают тюрьмы?

Да, я люблю, когда вместо тюрем строятся фабрики.

— Чем вы занимаетесь? — спросил я.

— Я учусь в МГУ, на историческом факультете.

Я растерянно улыбнулся. В МГУ! На историческом! Это было так просто — и так невероятно. Это было чудо.

Вы верите в чудеса? Я верю.

Прилетает ковер-самолет. Маленькая, бедная Золушка садится на него и улетает ввысь, к звездам. Потом ковер опускается, прямо на дорогу, по которой вы идете, и с него сходит принцесса, чистая и прекрасная, как мечта. Она подходит к вам, протягивает руку и говорит:

— Здравствуйте. Я вас хорошо помню. И все это время я вас ждала.

 

10

Мы познакомились. Мы пошли от автобусной остановки влево, мимо подъезда с двумя лошадьми, потом по тропинке, в Тимирязевский парк. Мое имя привело ее в восторг. Ее звали Ириной. Иринкой, значит.

— Два года назад я кончила десять классов. Летом заболела мама, ее положили в больницу. Она очень переживала, она хотела, чтобы я училась. Но мне удалось ее убедить. Мы решили, что я буду работать, пока она не выздоровеет.

Она помолчала немного.

— Моя тетя — она заведующая кафе — взяла меня к себе на работу. А потом мама умерла.

Я слушал ее голос, смотрел на ее лицо. Во мне подымалось что-то огромное и необъяснимое.

— Ведь официантка — это ничего? Правда? Такой же труд, как любой другой?..

Конечно, родная. Тысячу раз правда! Чем эта работа хуже всех остальных? Кто посмеет сказать, что хуже!

И тут я начал рассказывать ей о себе. Я рассказал ей все, хорошее, плохое, и по порядку, и вразбивку. Я рассказал ей о том, как она красива и как умна. И как я люблю ее.

— Я все ждала, что ты придешь, — сказала она. — Когда ты приходил, у меня был праздник. А ты исчез. Ты ни разу не посмотрел на меня.

Я не помню, какая была погода. Наверное, дул студеный ветер, сырой, весенний. Может быть, шел дождь, может быть, мои ботинки вымокли в мокром снегу Тимирязевского парка. Но что бы там ни было, этот вечер остался для меня навечно самым солнечным, самым светлым в моей жизни.

 

11

Прошел апрель, май, подходил к концу июнь. Мы часто виделись с ней. То я приеду к ней, в Тимирязевский район, то встретимся на улице или в театре, то она придет ко мне. Она всегда кричала: Андрей! Андрюшка! — и бежала ко мне. Она говорила, что это — самое красивое имя в мире. Оказалось, князь Андрей был ее настольным божеством, больше всех книг она любила «Войну и мир». Ее восхищало, что я и толстовский герой — тезки.

— Что такое счастье? — спрашивала она.

— Счастье — чушь, — отвечал я, если на мне было надето новое, коричневое пальто.

Она сердилась.

Как-то в Ленинграде я шел по набережной. Возле Дворцового моста, там, где спуск к воде охраняют сердитые львы, стояли две большие зеленые вазы. Вряд ли они были сделаны из малахита, но очень напоминали этот материал. Я залюбовался их изящной формой, их цветом и размерами. Рядом со строгой гранитной облицовкой, вазы сразу бросались в глаза. Их было только две, и они сосредоточивали на себе все внимание.

Когда в Эрмитаже, минуя богатейшие залы, блестяще отделанные, наполненные знаменитыми картинами и скульптурами, — я видел вазы, во много раз превосходящие красотой своих родичей на открытом воздухе, я не обращал на них внимания. Я едва успевал прочесть табличку внизу, кто, когда и чем знаменита. Как можно получать удовольствие, когда они громоздятся десятками, одна другой краше и величественнее? Происходит переоценка ценностей. В таком количестве они ничем не отличаются от красных кирпичей, из которых складывают дом.

— Что такое счастье? — спрашивала Иринка.

— В нашем мире все относительно, — говорил я, если старое пальто убивало во мне угрюмого пижона. Вместо предисловия я рассказывал ей о ленинградских вазах. — Счастье — это отдых от несчастья. От горя, от беды, можно как угодно называть. Если у человека абсолютное благополучие, не омраченное ни заботами, ни малейшими огорчениями, — это еще не счастье. Он даже, пожалуй, станет несчастлив от того, что у него так все тихо, спокойно. Ему захочется чего-то нового. Прежде всего, веселье, радость и счастье — разные вещи, друг от друга не зависящие. Человек может веселиться и быть несчастным. И наоборот. Кроме того, говоря химическим языком, счастье — это процесс, меняющийся во времени. Предположим, я поехал в туристский поход. Я натер ноги, руки, плечи, мне тяжело — я проклинаю все на свете. На десятый, двенадцатый день я согласен немедленно ехать домой. Но вот я добираюсь до желанного комфорта, я счастлив как никогда. Через некоторое время я опять иду в поход. Это элементарный пример, но так во всем. Мне нравятся не натертые ноги, а то счастье, какое я испытываю впоследствии. Но не будь натертых ног, не было бы и счастья. Счастье — это не собственная машина и не сахар, не костюм, это — духовное состояние человека. И в такое состояние он может прийти, только неся в себе воспоминания прошлых бед и несчастий. Мы с тобой не счастливы сейчас оттого, что мы свободны. Мы об этом не думаем. Это для нас привычно и незаметно. Зато на каком небе будет человек, который стал свободным?

— Я не согласна, — сказала она. — Люди хотят быть просто счастливы — и все.

— Это невозможно.

— Ты придумал плохую теорию. Получается, что нам с тобой время от времени надо причинять друг другу боль. Иначе счастье наше покажется нам пресным. Так что ли?

— Нет, боль не нужно причинять. Но, с другой стороны, если я могу чувствовать боль, когда ты небрежна со мной или по другой причине, разве это не хорошо? Разве это не значит, что я люблю тебя, что твое внимание дорого мне? И разве я не буду в следующую минуту счастлив, оттого что узнаю: ты тоже любишь меня?

— Андрюша, милый, я очень прошу тебя. Пусть ты выдумываешь какие хочешь теории. Только не надо ударять меня для того, чтобы сделать счастливой.

— Родная, я для тебя!..

Мы обнимаемся. А когда мы обнимаемся, все на свете исчезает, нет ничего, кроме нее, моей Иринки.

Она права. У меня отвратительный характер. Мы слишком часто ссоримся.

...........................................................

 1    2    3

Женские хитрости http://vostok-ua.ru/

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com