ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Роман ЛИТВАН
(28.08.1937 — 22.09.2008)


ОДИНОЧЕСТВО

(Отрывок. Весь рассказ — в Е-сборнике «Летний дебют 2005»)

Эта достоверная и удивительная история произошла жарким летним днем 1984 года, и оттого что она полностью, до последнего штриха, достоверная, она тем более удивительна.

Многим знакомо это чувство, когда от страха, внезапной опасности непроизвольно зажимает внутри; но бывают люди, испытывающие подобное чувство страха в самой спокойной обстановке всего-навсего от взгляда на неприятное почему-либо им событие или человека — например, похороны, фургон с зарешеченными окошками, или вдруг мрачный, черный мундир.

 

В 1984 году, за два года до эпохи бóльшей свободы слова, встал у власти Черненко. К тому времени уже прекратились безобразия, когда милиция могла остановить человека на улице, или подойти к нему в магазине, в парикмахерской проверить документы и потребовать объяснений, почему он в середине дня находится не на своем рабочем месте. Но, тем не менее, в это время вся общественная жизнь сделалась настолько удушающей и тошнотворной, что нормальному человеку невозможно стало включить радио или взять в руки газету; самая чернота сгустилась...

Борис Павлович Осипов торопился на работу и чувствовал раздражение и небольшую тяжесть в голове; как-то ему в это утро неприятно жало затылок. Он вспоминал жену и то, как он вспылил утром, и, естественно, от этого раздражение его не уменьшалось. Он думал, что напрасно он не отменил свой бег трусцой: в пятьдесят два года нельзя не сообразоваться с самочувствием, это в двадцать два любые перегрузки восстановимы, ничто не сорвано внутри, ничто не заржавело, все шестеренки смазаны наилучшим образом.

А в следующую минуту он думал, что напрасно прислушался к себе, дал поблажку, надо было не сокращать наполовину зарядку, преодолеть себя и переварить силой воли и раздражение, и недомогание, получить заряд бодрости и радостного настроения: такое случалось в прошлом. Да, много чего было и осталось в прошлом. В прошлом остался и ближайший друг Бориса Павловича — Уваров Олег. Друг? приятель? Враг? который хотел затянуть его в омут погибельный. Это после того, как они с самого детства почти не разлучались и в школе, и в институте, и... что называется, только брачная ночь разлучила их ненадолго — на время одной ночи. Вот кого не хотелось вспоминать совершенно. Но тут уж было не раздражение, а злая злость — правда, непонятно, на кого и против кого: судя по тому, что вместе с злостью, стоило лишь где-то рядом, не в памяти, потому что он выстраивал глухую стенку в своей памяти и всеми силами старался не допустить в нее образ Олега Уварова, где-то рядом, в отдалении, стоило лишь появиться неосязаемому дуновению тени Олега, сразу вместе с злостью возникало у него чувство стыда, и пунцовели щеки — у него, матерого волка — от непонятного смущения сильнее и неприятнее жало затылок, это могло привести к нелепому предположению, что злость его направлена на... самого себя.

День был жаркий.

В набитом вагоне метро от духоты намокла тенниска на спине у Бориса Павловича. Он нервничал, боялся опоздать на работу. Всю жизнь он боялся — милиции, начальства, сказать лишнее слово, даже подумать чего-нибудь не то боялся, потому что подумать — это страшнее всего, когда говоришь, ты хотя бы знаешь, кому говоришь, а мысль обладает ужасным свойством упасть в глубину и как будто исчезнуть, на самом же деле затаиться, выжить, когда ты уже совершенно забыл о ней, и взорваться в нечаянном разговоре или хуже всего во сне, чтобы кто-то рядом мог подслушать и донести, вот что было поистине страшно. Поэтому Борис Павлович старался думать четко, правильно, и думать и говорить только то, что можно и нужно, так, как пишут в газетах, как учит партия, он был членом партии, совсем не рядовым — партгруппоргом в своем отделе. Он увидел рядом с собой, через человека, милицейскую форму и инстинктивно дернулся передвинуться в сторону; но очень плотно стояли люди, вагон несся с грохотом по тоннелю, от волнения зажало в груди, стало трудно дышать. Это был унизительный страх. В сознании смешались многие вещи: опоздание, трудовая дисциплина, милицейские проверки, друг детства Олег Уваров отчетливо встал во весь рост. Пропади он, этот друг, я ему ничем не обязан. Пусть идет, с какой стати? Дружили? разве? нет, я его не знаю, не знал никогда.

Он вспомнил, косясь на милиционера, примерно год назад, тоже летом, он вышел из института — летом, без плаща, совсем легко и незаметно — где-то перед обедом зашел постричься. Всегда он стригся в рабочее время. Все сотрудники предпочитали многое делать в рабочее время. Борис Павлович привык считать это в порядке вещей, у него было такое чувство, что это нормально, и он пользовался, как все, конечно, не афишируя. И, в самом деле, в этом не было ничего крамольного, ни высказываний, ни тем более действий, ущемляющих авторитет властей. Кроме того, здесь, в центре, все-таки мастера были квалифицированнее.

В парикмахерской сидели несколько человек, очередь. Пока он раздумывал, остаться ему, или пройти дальше, на соседнюю улицу, может, там меньше народа, он на всякий случай занял очередь. Вдруг наружная дверь открылась широко, и вошли четверо, один в милицейской форме, трое в штатском.

— Попрошу предъявить документы, — произнес главный штатский.

Влип!.. дурак! мысленно прокричал зажатый страхом Борис Павлович, мучительно сожалея, что остался в этой парикмахерской. Страшно подумать было: письмо на работу, разбирательство в дирекции, партийное собрание; или, может быть, сразу арестуют? — о, Боже!

— Почему в Москве? — спросил штатский.

— Я тут в командировке, — ответил человек. Остальные контролеры-налетчики подступили к очереди, каждый к своей жертве.

— Покажите командировочное предписание... Так. А почему не по месту?.. Вам в объединении «Восход» надо быть, — жестко, сухо, сердито произнес штатский.

— Извините!.. Мне виднее, где и когда я должен быть...

— Ах, ну, если вы так ставите вопрос... Тогда, конечно... Придется вас препроводить, там выясним...

— Вы не имеете права!

— Все там выясним. Почему государство затратило такие средства? С Дальнего Востока в Москву направляет специалиста?.. А он, вместо работы, прохлаждается по злачным местам...

— Ну, и методы!..

Другие все молчали, со страхом глядя на контролеров.

Внезапно, повинуясь интуиции, Борис Павлович сказал:

— У меня нет документов. Зачем? Я вон напротив живу. Сейчас я в отпуску. Так что... — Он не успевал поражаться своему нахальству и смелости. Ему некогда было покраснеть, вспотеть, и это спасало его от внимательного изучающего взгляда; все проделывалось на едином порыве. Вот так же далеко в прошлом он списывал на экзамене, лицом к лицу с преподавателем, Олег передал бумажку, тоже рискуя смертельно, но положение было безвыходное. Он был как мертвый, не ощущая ни своего тела, ни звона в голове, и при этом говорил и жестикулировал не спеша, уверенно, так, будто он естественен и свободен от задних мыслей.

Рядом у несчастного, не сумевшего оправдаться, выписывали из паспорта сведения о его службе; Борису Павловичу казалось, что ужаснее беды не может быть.

Только когда они ушли, он почувствовал свинцовую тяжесть в ногах и боль в сердце. И немая боль давила затылок.

С тех пор он никогда не заходил в парикмахерскую в рабочее время. И даже год спустя, когда милицейские безобразия прекратились, он и по улице ходил с оглядкой.

Он оглянулся; милиционер стоял через человека от него; они оба были плотно зажаты людьми, и все наклонялись то в одну сторону, то в другую, колыхались и дергались, повинуясь колыханиям и толчкам вагона. Это плохая примета, подумал Борис Павлович, чувствуя намокшую тенниску на спине.

На своей станции он вырвался на волю, и стало легче; где-то сбоку в толпе раздались крики, взывали о помощи: видимо, женщина выронила сумочку, а может быть, ребенка? кричала и уплотнялась толпа, кто-то бросился туда, в гущу, но Борис Павлович понесся к эскалатору, лавируя в освобожденном пространстве, стараясь не помнить о криках, там была чужая потеря — чужая, не имеющая касательства к нему: «не хочу знать не знаю ничего слава Богу не у меня»— конечно же, не слова, но такой настрой, изображенный этими словами, владел им, оберегая душевное равновесие. Это была защитная реакция смолоду; как в вату уходили посторонние горести и даже трагедии, глохли, не попадая вовнутрь.

................................................................

 

Весь рассказ — в Е-сборнике «Летний дебют 2005»).

«Я маленькая девочка»«Сибирские просторы»«Рассказ о мужестве»«Два пальто»

«Другое измерение», начало романа«Убийца», повесть«Мой друг Пеликан», роман

ЭссеСтихи

«Избранные рассказы 2005». Е-сборник в формате PDF. Объем 1100 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

«Другое измерение», роман. Сборник «Детективная игра».

Е-книга  в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1400 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

«Летний дебют 2005». Е-книга в формате PDF, 1200 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Здесь можно найти и скачать весёлые фотошаблоны

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com