ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Анатолий ЛЕРНЕР


БОЛЕРО

Он давно уже позабыл те времена, когда еще помнил себя. А ведь было время, когда он помнил и чтил в себе Бога... Забыл...

А сегодня, надо же такому вдруг случиться! Вспомнил. Вернее, припомнил одну только грань. И эта грань замерцала в божественном свете свечей. И ему показалось, что он увидел то, как некий луч, отразившись в настенном зеркале, слился с его собственным отражением.

Отражение не понравилось ему. В зеркале он видел тупой, бессмысленный взгляд раздраженного на весь мир человека. Проделав ряд манипуляций лицевыми мышцами, а, попросту, покривлявшись, он придал отражению в зеркале вид беззаботного и счастливого человека. Из зазеркалья вынырнул поэт, скоморох и пересмешник, что бежал от серьезных раздумий и разговоров туда, где из внутренней тишины являлось нечто неподвластное ни времени, ни законам, ни его собственным желаниям...

«Странно», — подумал он, глядясь с нескрываемым любопытством в зеркало. Ощущение того, что он с кем-то поменялся местами, не оставляло его ни на миг.

«Собственно, — успокаивал он себя, — зачем кому-то нужно было меняться со мной местами? Разве что...»

Простая догадка мурашками пробежала по рукам. Он сжал кулаки и увидел на руках «гусиную кожу». Руки были чужими, инородными... Ну, не его это были руки! То есть, конечно же — его, но он не мог не видеть того, что отражение показывало не одну, а две пары рук...

С трудом сглотнув слюну, он оторвал взгляд от зеркала и снова принялся изучать свои руки. Руки, как руки, обычные человеческие руки. Такие же руки, как у всех. Ничем не приметные руки. Исполненные во плоти. Но стоило перевести взгляд на зеркало, как ничего не оставалось делать, и только мириться с очевидным. Вторая пара рук тоже принадлежала ему.

— Да! — рассмеялся в нем скоморох. — Сегодня у тебя столько рук, сколько у танцующего бога Шивы. А как танцующий бог ты обязан знать, что две пары рук — еще не предел. Их может быть отражено гораздо больше. Ведь две пары рук Шивы — это трепещущие крылья любви и вдохновения. Того самого вдохновения, которое хоть один раз, но должен был испытать ты, живущий на Земле!

Вряд ли это походило на состояние восторга от ощущения приближающегося озарения. В нем зрело нечто такое, что сродни утренней заре, на которую во все глаза глядит изумленное чудом дитя.

— Но что он помнит, ребенок? — произнес он, все еще рассматривая свои руки. — Он помнит все... и он уже ничего не помнит ... Но возможно ли ему забыть вдох родившегося вдохновения?.. Или сам полет, когда замирает дыхание? Или потом... многим позднее — выдох смерти?..

Это был выдох свершившегося танца. Выдох любви, пережившей себя. Просто — выдох. Выдох крылатого руками бога. Выдох бога Шивы...

...Это потом, как всегда, спохватится в нем писатель. Это потом писатель будет искать слова... Теперь же, по его разумению, творилось чудо. Или колдовство.

И следовало очиститься, освободиться от всего лишнего, отпустить искрометные мысли и вернуть фантазиям порожденные ими эмоции. И никакой отсебятины, ничего лишнего. Тем не менее, магия момента творилась его собственными руками. Парой тех самых «лишних» рук, коими повелевал явленный зеркалом танцующий бог Шива.

...Эта история началась в горах, что неподалеку от Тверии, рядом с деревней Магдала, в пещерах Арбель.

Тремя машинами въехали они на небольшую низменность, образованную пропастью между горным хребтом и единственным утесом... Казалось, еще не затихли здесь страсти иудейских повстанцев, и все еще витал дух крестоносцев, достроивших эти пещеры в неприступный форт.

Той стоял у подножия утеса, противостоящего гряде гор, наотрез отказавшись подниматься со всеми. Ему казалось, что и он сам такой же мятежный утес, отделившийся от целой гряды, и теперь его и группу разделяла все та же самая долина.

Моросил мелкий мартовский дождь. Небольшая арабская деревенька, уютно разместившаяся неподалеку, казалось, давно устала пребывать в состоянии вечного ожидания обещанного когда-то чуда. Чего ожидала она? Повторения чего-то уже свершенного? Быть может, белый абрис минарета, устремившегося восставшим фаллосом в небо, и был тем самым ключом к неким удивительным, давним, и, порядком позабытым, событиям?

Той смотрел на то, как по единственной тропе, ведущей к цитадели, компания поднималась в гору. Ему же хотелось побыть одному. Что-то произошло в нем, едва он увидел этот утес...

— Только сумасшедшие могут в дождь ходить по горам, — неловко улыбаясь, произнесла, бог весть откуда появившаяся, Ветка, — не люблю я деревню с ее мухами и комарами.

— Не любишь природу? — участливо спросил Той.

— Я красивую обувь люблю, — смеялась Ветка, — а красивая обувь не вяжется как-то с грязью и навозом.

Припустивший дождь вернул их в машину «Покурим?» — Спросила Ветка. И они покурили. И Той, не отводя взгляда от пещеры, поведал Ветке о своих смутных ощущениях. Он говорил об этой встрече, как о свидании с утесом, давшим некогда приют реальному бунтующему духу... Вон в той пещере...

Дождь прекратился. Той вышел из машины. Взглянув на небо, в котором снова сияло солнышко, он оглянулся туда, где в обнимку с многочисленными наложницами-пещерами возлежал хребет. Казалось, тот и теперь не без ревности взирает на пещеру, так ни разу и не принадлежавшую ему.

— Мне кажется, я помню эту пещеру, — сказал Той. — Должно быть, здесь происходило что-то важное. Чувство такое, словно все здесь родное... будто жил я здесь... точно это моя земля. — Той развел руки в стороны. Но на сей раз, это был не жест бессилия, нет. Так раскрывается цветок лотоса, так распахиваются крылья для полета, так бросаются в объятия долгожданной любви.

— Представляешь, Ветка, что все мы — не случайно здесь. И Лика, которая, — ты же видела, буквально кинулась-таки в эти горы! И Ктав, и Танка, и Антон. Все здесь не случайно. Быть может, всех нас подгоняют какие-то неосознанные воспоминания.

Из вновь набежавшего облачка, снова обрушилась мартовская морось. Ветка направилась в сторону машины. Той успел заметить, как она едва уловимо сжалась при виде разряда молнии. Казалось, что та влепила хребту оплеуху! За что? А хотя бы за то, что он бесцеремонно нарушил какую-то там невидимую границу. Окаменевшие от ужаса пещеры еще сильнее вжались в своего повелителя, да так и остались с разверстыми ртами. Постояв еще с минуту под мелким дождем, Той забрался в машину.

— Знаешь, Ветка — в свете молнии ты была ослепительно хороша!

— Да? — глаза Ветки сияли. — А я так испугалась почему-то!

...Свечи тускло горели, освещая своим неровным светом грани многочисленных кристаллов, расставленных по всей комнате. Колдовские звуки музыки умело распоряжались в этом мире грез, любовно созданном Ликой. Мир свечей и кристаллов, камней-самоцветов, масел и благовоний.

Он долго смотрел на Лику, пребывающую в неподвижной позе. По едва уловимым признакам, ведомым только ему одному, он безошибочно определил состояние жены. И хотя весь ее вид изображал отрешение и погружение в нирвану, он знал, что это была всего лишь только попытка медитации.

Легкими кошачьими шагами он прошел мимо и безошибочно извлек из пирамиды диск Равеля. Когда он остановил музыку, Лика, все еще не открывая глаза, спросила его одним из своих многочисленных голосов:

— Что ты собираешься делать?

— Я хочу попробовать сделать то, на что не можешь отважиться ты, — сказал он, меняя диск.

— Ты все время хочешь шагнуть в запредельное...

— Я хочу танцевать «Болеро».

— Ты уже пробовал, — внешне очень спокойно говорила Лика. — И у тебя ничего не получилось.

Он хотел ей ответить, но сдержался. Внутренний толчок в область солнечного сплетения принес ему ощущение боли. Лика атаковала его. Что ж, владеющий знаниями, обязан уметь пользоваться ими. А ему следовало бы уметь выстраивать защиту.

Как-то само собой образовалось некоторое поле, которое он ощутил физически, и вместо спора, навязываемого Ликой, он перешел к действию.

Пламя свечей метнулось, едва не погаснув, снова разгораясь веселыми огнями. И многочисленные кристаллы, помноженные на грани зеркал, многократно отражали то сияние, ту улыбку и его торжество...

Магия присутствовала во всем. Она легким дымком благовонных палочек обволакивала и завлекала туда, где далекими отголосками воспоминания струилось то его будущее, которому сейчас предстояло свершиться.

Магия змеею втекала в душу. И тогда холодок ужаса вонзался в сердце. А по гусиной коже на руках становилось понятно: еще немного и выстрелят, выткнутся стрелами перья крыльев, и будут хлопать они навстречу мудрым, как суфии, и бесконечным, как песчаная пустыня, безграничным звукам пронзительного «Болеро»!

«Как больно, — думал он. — И где взять силы выдержать ту боль, которая предшествует появлению крыльев? И что это, отголосок неясного будущего, зашифрованного в музыке? И почему так ощутим каждый толчок замирающего сердца? Его собственного сердца и его боли. Его торжества и скорби... Торжества человека над тем, что называло себя таковым, а теперь было повержено в жестокой битве. Теперь это была торжественная скорбь победителя, склоненного над собой побежденным.

— Летим! — услышал он голос любимой.

— Летим! — повелевала его любовь. 

И словно крылья воздел он к небу руки, и оттолкнувшись от края, взлетел над самим собой. И безбожный ветер обжигал лицо, выдавливая глаза, слезящиеся от соли. И сердце сжималось, ни за что не желая разжаться... И был он стрелой, был пулей, пущенной по воле неведомого воина в незримую ему цель. И не было у него больше ни мыслей, ни страха, ни цели. Не было и его самого. Была только свобода полета, свобода, птицы, свобода богов...

Это место, где протекает такой же теплый, как и пролитая здесь кровь, ручеек, ему показал гарцующий на жеребце арапчонок. И Той сидел неподвижно у горячего ручья и неожиданно для себя оказался там, где на гребне звуков, привносящих из мира в мир причудливые образы, сами собой являлись неожиданные атрибуты грядущих наяву событий...

В нос ударили запахи раскаленной хамсином пустыни. Обыкновенная вонь, что повсюду сопровождает многочисленные караваны. Караван, плетущийся ему навстречу, не был исключением.

Воняло свалявшейся верблюжьей шерстью; воняли давно немытые человеческие тела; потом и испражнениями вонял песок.

С тех пор, как выступил в путь этот вечный караван, мало что изменилось. Менялись лица погонщиков, менялись верблюды, но запах оставался неизменным. Только невежда мог оттолкнуть этот запах. Ведь среди прочего, было здесь все, что необходимо и красавице и воину, и владыке и рабу, и тайным повелителям могущественного Востока.

Были здесь оливковое и сандаловое масла, всевозможные благовония, пряности, афродизиаки. Был прекрасный турецкий табак и индийская конопля, ферганский опий и корни мандрагоры. Были здесь свечи самых причудливых форм, и искусно изогнутые мастерами подсвечники. Были масляные лампы, светильники, украшенные искуснейшими чеканщиками и ювелирных дел мастерами. Талисманы и обереги, немыслимой красоты каменья, украшающие шкатулки, в которых хранились и священные свитки Торы, и пергаменты Египетской Книги Мертвых. Иные книги были обернуты китайским шелком, иные сокрыты под толстыми кожаными переплетами, увенчанными каменьями. Впрочем, камни присутствовали везде. Они безумствовали, красуясь в поделках ювелиров, и соблюдали строгость в культовых предметах. Они присутствовали в волшебных амулетах, предназначенных для дорогих наложниц, и сверкали в роскошных платьях, сотканных рабынями. Камни венчали ножны дамасских клинков и ружей, они рассыпались среди оберег и прочих хитроумных поделок мастеров Востока, — старых и не всегда добрых колдунов.

Много разного люда прибивалось за время пути к каравану. Были среди них и мудрецы, чьи потрескавшиеся на солнце рты были сомкнуты неутоленной жаждой. Казалось, их познание несло им лишения, боль и страдания, а их мудрость была и горька и невыносима...

Но прошел караван мимо, растаял в мареве горячего песка, а он все стоял неподвижно на границе между реальностью и миражом, и никак не желал проститься со своим последним видением.

Музыка звучала во всем, а он стоял на краю скалы, словно птицу провожая душу поверженного в себе воина.

— Летим! — вскрикнула его нетерпеливая любовь, ревниво метнувшаяся ему навстречу.

И земля ушла у него из-под ног.

И он забыл, потерял себя.

На какое-то мгновение он забыл, что из гусиной кожи уже выткнулись перья. Забыл, что стал крылатым. И взлетел только после того, как успел удивиться тому, что стало с его телом...

Кацрин. Май 2000

СИМФОНИЯ

Сказка

...Он шел лесом вдоль озера, лежащего у Сильвапланы, за 6000 футов по ту сторону человека и времени. Тоска одолевала его. Глядя вдаль, на парившего в небе орла он простер к нему руку и тихо спросил: «Скажи, мой орел, что там, в самой далекой дали? Что видит твой орлиный глаз?» И птица ответила ему: « Начинается осень, жатва, а затем — безделье и сумрак. Теперь полечу я над вами далеко-далеко на юг. По вашей осени я предсказываю вам зиму и леденящую бедность».

И скрылся орел. И смолк его голос. И растаяло шуршание крыл. И там, за 6000 футов по ту сторону человека и времени, тому, кто провожал орла взглядом, нестерпимо захотелось стать воплощением желания. Ему захотелось стать птицей, летящей к дальним берегам. И понял он, насколько теперь одинок.

— Я хотел людей, — кричал он в остывающий след орла, — я искал, но находил постоянно только себя!.. А теперь я больше не хочу и себя.

И стоял мир тихо. За 6000 футов по ту сторону человека и времени. Точно черными ветвями, точно черными листьями обвила и обсыпала его та тишина.

— Никто больше не приходит ко мне и я — сам... Я пошел ко всем и не нашел никого.

И он снова отправился в путь, и остановился только у подножия скалы. А когда он восхитился ее величием, то упала его голова на грудь, ибо новая тоска по родине овладела им. Неистребимая, ненасытная тоска по родине снедала его. Потребность самой свободной души за 6000 футов по ту сторону человека и времени — как назвать ее? Тоской по родине без родины? Самым нестерпимым и самым острым вопросом ранимого сердца: где могу я — быть дома?

Сумерки споткнулись о скалу и озеро с небом поменялись местами, и обжигалось озеро сиянием звезд, завидуя небу, а он судорожно искал ответа и не находил его. И новые звезды возникали на озерной глади и каждая звезда гордо несла свое имя, свято веруя в высшую из всех мыслимых форм утверждения — идею вечного возвращения. И услышал он за 6000 футов по ту сторону человека и времени: «Ведь ты — звезда! Так ты должен блуждать и быть без дома, ты, беспокойный!».

И там, за 6000 футов по ту сторону, кто-то, задаваясь теми же вопросами, увидел высоко в небе глубину того самого озера, в котором отразилась новая звезда. И этот кто-то дал ей прекрасное и странное имя — Симфония Ницше.

Январь 1997 г. Кацрин.

Рассказы:
Пела нянечка в хореОбратный путьОстановка в пути — Болеро, Симфония —
Амурские волны

Тремпиада. Часть I романа.

Мой папа — Будда. Отрывки из эзотерич. романа.

Стихи Анатолия Лернера

Актуальная информация прокат лимузинов алматы у нас на сайте.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com