ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Анатолий ЛЕРНЕР


Лауреат конкурса Малая проза, «Серебряный стрелец» 2010

Финалист международного конкурса «Белая скрижаль»
(малая проза)

ПЕЛА НЯНЕЧКА В ХОРЕ

1.

Все же злодейская штука память. На каждого щегла у нее по манку имеется. Сейчас память неожиданно выпустила из своих глубин то, что, казалось, забыл окончательно, к чему не хотелось возвращаться в страшных кошмарных снах.

2.

Наш старый двор. Сколько песен и стихов я посвятил тебе. Сколько тепла и любви находил в тебе, и вместе с тем, всегда я помнил холод, страх и ненависть наполнявшие твои сквозняки.

Наш старый двор составляли два четырехэтажных кирпичных дома в три подъезда. С одной стороны они были огорожены вереницей сараев, с другой — забором от цементного склада. Забор обступали ветхие сараи. В одном из таких сараюшек, уставленном снаружи баками для мусора и пищевых отходов, жили странные и вечные, как сами сараи, люди. Это были муж и жена. Дворники. Татары.

Когда взрослые произносили эти слова, было в них что-то пугающее. Но когда Дворник залазил на обветшалую крышу какого-нибудь сарая, чтобы достать оттуда начищенный ваксой тяжеленный, на шнуровке из сыромятной кожи, футбольный мяч, мы смотрели на татарина с нескрываемым восхищением и благодарностью.

Крыши этих сараев проваливались даже под весом откормленных Дворничихой котов. Потому-то нам, мальчишкам, запрещалось залазить на крыши сараев. Запрещалось под угрозой показательной порки. Другого языка мы, наверное, тогда не понимали. Мы же, то и дело нарушали этот запрет и потому знали, какой опасности подвергал себя Дворник, возвращавший нам с прогнивших крыш не только мяч, но и нашу игру, каждый раз восхищал меня своей легкой бесшабашностью.

Трудно сказать, почему наши родители пугали нас этими людьми. Я по сей день, помню кисло-сладкий запах их жилища, запах овчины и нафталина. Я помню, и то тепло, и какой-то не домашний покой, манивший нас, пацанов, как манит к себе все иное, незнакомое.

3.

Я в сереньком своем пальто с пришитыми к нему настоящими погонами и с мусорным ведром в руках, появляюсь на улице. Утро. Солнце светит. Из черных тарелок, висевших на каждой кухне, звучит единый слаженный хор.

— «Союз нерушимый...», — старательно вторю я хору, а Дворник, завидев меня, машет издали рукой. Но я делаю вид, что мне нынче не до него. И потом, что это значит: махать рукой человеку с офицерскими погонами?

Я прохаживаюсь прогулочным шагом взад-вперед, в надежде, что кто-то из пацанов, случайно выглянет во двор и приметит эти мои полевые погоны с двумя зелеными звездочками.

Мало-помалу я приближаюсь к Дворнику, не переставая удивляться его повадкам. Татарин смешно суетится. Он хватает метлу, забавно перехватывает ее обеими руками и неожиданно замирает, уронив со словом «смирно». А тут и вовсе, как прокричит:

— Здравия желаю, ваше благородие! — и, прислушиваясь к непонятным мне словам, тихо добавит:

— Господин лейтенант желает морковку?

Я сижу в дворницкой и, болтая ногами, грызу сладкую морковку. Я рассказываю темному Дворнику, отсталому татарину, человеку из другого мира, что лейтенант — вовсе не «благородие», а наоборот — товарищ всем солдатам. А дворник кивает головой и курит ароматную «козью ножку». Сплюнув на ладонь и о слюну загасив окурок, Дворник молча занимается своими делами.

Завидев отца, едва сдерживая себя, чтобы не помчаться вприпрыжку, я медленно и с достоинством прощаюсь с Дворником, и мчусь в детский сад.

Пацаны обступили меня со всех сторон. Еще бы! На моих плечах самые настоящие погоны.

— Офицерские, — говорит Сашка.

— Офицерские, — со вздохом подтверждаю я. — Товарища лейтенанта.

— Ты, что ли, товарищ лейтенанта? — смотрит на меня обиженно Сашка. И все почему-то смеются. И я смеюсь. Мне весело. И всем нам весело. И даже Сашка смеется. И вот мы уже играем. Мы играем в войну, потому что хор из репродуктора поет «Священную войну», а у меня настоящие погоны, и у Сашки — настоящая пилотка. Мне очень хочется поиграть в этой пилотке, но я вовремя вспомнил, что на моих плечах офицерские погоны...

Мы играли в войну и, как положено, побеждали. Мы боялись нашего невидимого врага и широко раскрыв глаза безбожно врали друг дружке о его силе и коварстве. А когда выходило, что такого-то и победить невозможно, мы придумывали в себе волшебные качества, которые, — и мы были в том уверены, — помогут справиться с нашим общим врагом. Ведь наша война — «народная, Священная война»...

4.

...Тойка стоял на часах. В кино про войну он видел, как нападают на часовых. Но он — товарищ лейтенанта, он не проспит врага.

Из кино он научился вглядываться куда-то вдаль, выискивая далекого врага; из кино он знал, как нужно себя вести, если фашисты появится рядом. Но фашисты ни разу не появлялись. Играть становилось все трудней, потому что появилась скука. И тогда Тойка прогнал ее веселой песней, подхваченной из репродуктора. Теперь стоять на часах ему стало намного веселее.

«Край родной, навек любимый» — пели детские голоса, и Тойка с восторгом подхватывал:

«Где найдешь еще такой!

Где найдешь еще такой?» — спрашивал он. И вместо ответа на него накатывалась волна восторга и гордости за край березок и рябины, за куст рябины над рекой, и за то, что он, пацан, стоит на страже этого так горячо любимого края, о котором поет далекий хор детей. Может быть, даже из самой Москвы.

— Ты что тут делаешь один? — ухнуло в сердце у Тойки. Проходившая рядом с калиткой сада женщина, наморщив лоб, сурово разглядывает его. — Небось, сончас прогуливаешь?

— Что?! — гулко оборвалось сердце, а с ним и радостный детский хор. Тойка почувствовал себя покинутым. Игра уступила место страху. И был он с этим страхом один на один. Он стоял одиноко во дворе, где не сложилась игра, он был один в мире, где ему почему-то было не весело.

А чему веселиться? Теперь, как опоздавший, он должен будет предстать перед нянечкой и воспитательницей для экзекуции. Так положено: провинился — снимай штаны. А снимать штаны стыдно. А не снимать их нельзя, потому что ты же все-таки провинился.

Попробуй тут не провиниться, когда столько вокруг всего интересного. Но он знал, что объяснять это будет некому, как знал и то, что при экзекуции уже никто не поможет. Словом, нечего и ждать никакой помощи. И он не ждал ее. Не ждал, потому что он, Тойка, маленький пацан, назначивший себя главным в совсем недетской игре, вдруг увидел: нет никого, кто бы смог сейчас ему помочь. Нет никого в целом мире. Все исчезли. Есть только он. Он и его вина. И еще — страх.

И, как-то по-взрослому охнув, кинулся Тойка бежать от нехорошего предчувствия. Он боялся, трусил, но и, боясь, он с любопытством бежал навстречу со своим страхом. Именно так: не на встречу страху, но на встречу с ним. И Тойка несся напропалую, к небольшому особняку, в котором и располагался злополучный детский сад.

Он бежал, шлепая ботинками по лужам, и видел как черные брызги, прежде чем шлепнуться на что-то кляксой и стать грязью, подолгу зависали в воздухе.

Глядя себе под ноги, Тойка вдруг понял, что промокших ботинок на нем нет. Его озябшие ноги в промокших, приспущенных чулках, пестиками болтались в огромных солдатских сапогах. Эти заколдованные сапоги несли каждого, чья бы нога не ступала на их стельку, в настоящую атаку не игрушечного боя неизвестной войны.

И Тойка бежал, и сердечко его билось тревогой, но ощущение игры пока еще не отпускало его. Игра все еще не отдавала пацана в распростертые лапы страха. И тогда страх вполз в саму игру...

5.

Страх вполз змеиным шипением деревенской бабы, подвязывавшей челюсти цветастым платком. Она сидела на детском стульчике, широко расставив свои сморщенные колени, и шипела. И шипением своим подавляла она в детях волю, и те, превращались в кроликов. Превращались в безвольных, напуганных, жмущихся друг к дружке зверьков. С кроликов уже содрали их стыдливые мягкие шкурки. Но кролики все еще пели слаженным хором: «Не надо, нянечка, прости...»

Некоторые, из раздетого донага хора, соскакивали со скамеечек, норовя спрятаться за спинами других детей, но воспитательница, стоящая рядом со стулом, на котором раскорячилась нянечка, тихим и вкрадчивым голосом объясняла, почему это делать не нужно.

— Сейчас, — одинаково округляя рот и глаза, сообщала она, — мы проведем перед вами двух нарушителей дисциплины. Мы их для порядка облили бензином. Если не хотите сгореть вместе с ними, когда они будут беситься, стойте так, чтоб не замазаться бензином. Оставайтесь на своих местах, дети. Всем будет видно.

— Т-ссссссс! — послышалось нянечкино заклинание. И, словно по команде дирижерской палочки, детский хор захлебнулся криком. Все плакали, мелко дрожа от холода, от страха, оттого, что видели, как плачут другие. Но громче и искренней дети плакали, когда перед ними нескончаемыми кругами проходили провинившиеся мальчик и девочка, от которых пахло бензином. Тойка почувствовал как покрывается «гусиной кожей».

Наверное, тогда и вспомнил он, что когда-то умел летать. Он подумал, что был ангелом, а вот теперь, у него только и осталась что «гусиная кожа» от тех самых крыльев.

А дети плакали, дети кричали, дети боялись. Боялись что эти «замазанные» запачкают их чем-то, что обязательно их убьет. Дети плакали, воя; дети не желали умирать. Они не хотели смерти себе самим; они не желали смерти и этих двоих.

Дети плакали, и Страх торжествовал над миром.

Тойка вжался спиной в дверной проем, когда мимо него проходили эти двое «замазанных». Ему казалось, что они, невиновные, сейчас обнаружат его, истинного нарушителя. И вопьются в него своими перепуганными глазами, и все их страдание укажет на него, опоздавшего на сончас, не раздетого и не облитого бензином.

И если его увидят, то непременно накажут. Должны будут наказать. А как же иначе? Провинился — отвечай. И это, наверное, правильно. Только... ох как страшно... его тоже обольют бензином...

Но этого не происходило. Никто не замечал его, ибо никто не сводил глаз с провинившихся. Вот они. Худенькая, ссутулившаяся девочка, уставшая плакать, страшно выла, выдувая носом большой зеленый пузырь.

Он вспомнил ее на новогоднем представлении, где она была в костюме зайчика. И ему почему-то стало неловко, что сейчас он видел ее голой, и что в носу у нее этот зеленый пузырь. Поэтому Тойка перевел взгляд на мальчика.

Протяжно воющий мальчик чесался, изредка крича дурным голосом: «Больно! Больно! Печет!!» Однажды он кинулся куда-то бежать, но дети, окружавшие его со всех сторон, сами затолкали его обратно, в круг. Никто не хотел вспыхнуть вместе с ним. И когда Тойка увидел глаза этого раздетого, обезумевшего от страха ребенка, он понял, что не боится ведьмы нянечки! Ведь он даже не был раздет. А значит — был защищен. И был защищен не только одеждой. На его плечах топорщились настоящие полевые погоны офицера. А на них — зеленые звездочки. И он почувствовал, как звездочки взметнули его вверх. Он ощутил погоны крыльями, и даже взмахнул ими. А когда он приземлился, солдатские сапоги снова несли его в атаку.

6.

Когда Тойку выписали из больницы, мать зачем-то повезла его на кладбище. На свежей могиле, рядом с кустом сирени, за наскоро спиленным столом, сидели какие-то мужики и выпивали.

Тойка долго смотрел на них, как они молча пьют, молча закусывают. Как рассматривают его и мать. Среди них Тойка узнал Дворника.

— Кто знает, — жуя сказал он, когда мать взяла Тойку за руку, и они направились к выходу, — не взорви малец канистру, быть может, еще пела бы нянечка в хоре. Царствие ей небесное.

Рассказы:
Пела нянечка в хоре — Обратный путьОстановка в пути — Болеро, Симфония
Амурские волны

Тремпиада. Часть I романа.

Мой папа — Будда. Отрывки из эзотерич. романа.

Стихи Анатолия Лернера

Аренда автокрана 40 тонн, наименование, гусек, цена за час.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com