ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Анатолий ЛЕРНЕР


«Хочу познакомить Ваших читателей с главами из нового романа «Мой папа Будда», которым завершается трилогия «Последняя Мистерия Луны».

Ваш Анатолий Лернер».

Антон и Моника

1.

— У Антона хороший дом, — говорит наш проводник, и мы, чужаки в этих краях, стоящие в десятке шагов от калитки того самого дома, охотно верим, что он и впрямь хорош.

— И прекрасный сад, — продолжает экскурсию наш проводник, и мы удивляемся собственным глазам, которые приобрели способность видеть невероятное. Они и прежде что-то отражали, наши глаза, но было это нечто эфемерным. Было оно эфирным, необузданным, а потому мгновенно испарялось нетронутой дымкой тайны. Тайна так и исчезала, не удостоив нашу иллюзию присутствием.

Но странное дело, едва стоило нашему проводнику сказать, что этот дом прекрасен, — как дом и впрямь становился прекрасным! Просто, за словами проводника стояло что-то, что придавало сказочную силу сказанному. Эта сила придавала нам зоркости, и мы чутко начинали видеть то, на что раньше никто из нас не умел обращать внимания. Постепенно мы научились ощущать и то, что присутствовало здесь задолго до того, как сталкер обратил к нему наше внимание.

Постепенно мы перестали удивляться, что произнесенные нашим проводником слова, порой заимствованные из полицейских протоколов, становились для нас, преисполненными тайного смысла...

Ну, вот, скажите, пожалуйста, что могут передать слова: «прекрасный сад»?! Согласитесь, почти ничего. Тогда как...

2.

...Однажды, среди ночи, к Антону нагрянули с обыском полицейские. Среди хлама они обнаружили полную кофейную коробку семян индийской конопли.

— Ого! — удивился один полицейский. — Зачем так много?

Антон что-то говорил о птицах, наблюдая за тем, как два других полицейских, сновали по дому, извлекая на свет необходимые им улики.

Нетерпеливый полицейский не стал дослушивать рассказ о попугаях, употребляющих в пищу конопляное семя, а вышел во двор, и посветил там фонариком.

Ему сразу все поверили. А ведь он произнес одну только фразу. Он сказал:

— Очень хороший сад.

3.

Между тем, проводник продолжал:

— У Антона, — говорил он, — замечательная жена. И дети у Антона чудные, как и все его дети, которых он произвел на свет...

Некоторые из паломников заулыбались. Их улыбки служили поощрением подобным оговоркам сталкера.

— Тут, можно было бы, и мне улыбнуться с вами, — говорил смущенный проводник, — да одно обстоятельство меня сдерживает. — Сталкер огляделся по сторонам, словно опасаясь кого-то, и почти шепотом, но так, что каждое слово прозвучав, отозвалось у каждого где-то в области солнечного сплетения, произнес:

— Дело в том, что Антона нет, никогда не было и уже не будет с нами.

Он помолчал, и, вздохнув, добавил:

— Хотя лично мне он обещал вернуться...

Все переглянулись.

Нарастающий ропот внезапно смолк, уступая сознание явленному чуду. Это чудо вошло молча и навсегда. И если сначала казалось, что именно после слов простака сталкера пришла какая-то досада, что Антона нет, то за последовавшее вслед за тем мгновенье, каждый уверовал, что Антон не только был, но что он незримо продолжал находиться здесь, сейчас, в это самое мгновение. Просто, все вокруг говорило об этом, все было вдохновлено его незримым присутствием.

4.

Когда я пришел в себя и стал способен ощущать реальность, то услышал обрывок разговора проводника с лобастым бородачом.

— Его нет, — разводил руками проводник, а я видел его так близко, словно смотрел на собеседника.

«Его нет», говорил я им. Нет, потому что однажды он покинул физическое тело. То, что многие, особенно его ближайшие родственники, утверждают, что его никогда не было, тоже, как бы можно понять. — Странный проводник говорил странные вещи. Но меня удивило то, что я их, кажется, понимал. Лобастый дядька, повернулся в мою сторону, и вместе с проводником они зачем-то помахали мне рукой и громко засмеялись.

— Если хотите — присоединяйтесь, — крикнул мне издали проводник, указывая мне на моё истинное местоположение в пространстве.

В голове шумело. Я осмотрелся. Передо мной раскинулась то ли поляна, то ли газон со свежескошенной травой. Люди, окружавшие меня мгновение назад, недвижно стояли на этом газоне, словно это были гипсовые или мраморные статуи героев и богов, украшающих аллею.

Впрочем, поскольку это касалось меня, то никакого мрамора, никакого героизма или чего-то божественного, я не ощутил. Все походило на разодранные бинты, покрытые гипсом. В эти самые бинты, на манер куколки или мумии, были закутаны наши тела. Я глянул себе под ноги. Рядом валялась моя собственная гипсовая форма, которую, как мне показалось, перегрыз мой внутренний червь. В этот мир, на эту лужайку, я выпорхнул бабочкой, но я не помнил ни этих бинтов, ни себя в роли куколки. Казалось, мой внутренний червь, моя гусеница, пожиравшая мою оболочку, остались в прошлом.

«В том прошлом я не умел летать», — с ужасом подумал я, и представил ту тяжесть, тот груз багажа моего прошлого, что должен был свалиться к моим ногам вместе с гипсом. Теперь куски гипсовой формы, из которой выпорхнул мой мотылек, виделись мне совершено по-другому. И мне стало празднично и легко. Я переживал радостные мгновения осознания того, что сбросил-таки к черту весь свой нажитый в прошлом багаж, и я наслаждался мгновениями собственной крылатости!

Но писатель, — эта значительная часть моего прошлого, — незаметно объявился и здесь. Я засек его в тот миг, когда полет мой прервался без видимых на то причин. Потом я понял, что причина была. Ею являлась мысль писателя, подбирающего слова к чуду.

— Сначала это ощущалось, как невесомость, — говорил писатель. — Вслед за невесомостью я ощутил новую способность перемещения. Возможно, это и был полет. Но только, скорее, это был полет мысли. Я оказывался там, куда устремлялись мои мысли.

«Следует быть очень внимательным, чтобы не затеряться в себе самом», — подумал я, и тут же меня куда-то кинуло.

Перед глазами замелькали картины и лица, я видел Тоя и Лику, но здесь, где я неумело кувыркался в воздушных потоках, их почему-то называли Антоном и Моникой.

«Наверное, в этом мире, свободном от негативной памяти, мои герои стали теми, кого я только наблюдал в них как писатель, — подумал я. — Здесь они освободились от моих фантазий и заблуждений, здесь они вышли из-под моего влияния. И вот уже я тоже здесь. Я иду по их следам, пытаясь понять то, что не понял тогда, когда мы были вместе».

Описав невероятные круги, я снова вернулся на лужайку и кинул взгляд в сторону проводника и его собеседника. И прежде чем я оказался рядом с ними, я успел заметить уже знакомые мне гипсовые мумии, валявшиеся рядом с ними.

— Что это?! — спросил я, поднимая кусок развалившейся формы, очень похожей на лицо проводника.

— Вам знаком термин «трансформация»? — спросил проводник. Я смущенно кивнул, но вопросы просто сыпались из меня:

— И где же мы сейчас? — интересовался я.

— На другом уровне, — не скрывая улыбки, словно он сообщает мне приятные новости, отвечал проводник.

— А как же эти? — не унимался я, кивком указывая на застывшие фигуры. Для того, чтобы выслушать его ответ мне пришлось снова мысленно пожелать оказаться рядом с ним, ибо мой чрезмерно эмоциональный вопрос, швырнул меня назад, к гипсовым куколкам, застывшим в позах то ли героев, то ли богов.

— Медитация продолжается, — успокаивал меня проводник. — Вы просто первыми перешли барьер. Многие, уверяю вас, в течение пяти, десяти минут, так же как и вы, чудными бабочками выпорхнут на новый уровень.

— Многие — это значит не все? — интересовался я, стараясь контролировать собственные эмоции, чтобы не вылететь из поля собеседника.

— Кто-то останется на прежнем уровне. — Размеренно повторял проводник. — Но, уверяю вас, те, кто не перейдут на новый уровень, даже и не заметят этого. Для них все продолжается там, где пребывают их мысли. Ведь это так просто. Их приключения в Свободном Граде Магов и Волшебников, не будут от этого менее прекрасными. Они будут такими же волшебными, как и у вас. Только для одних это будет времяпрепровождением, а для других, скажем, переживанием. И диктуется это вовсе не уровнем. Ведь «Что Вверху, То И Внизу». И каждый волен, пребывать на том уровне, на котором он чувствует себя комфортно.

— Это словно компьютерная игрушка, — поделился своими восторгами лобастый бородач. — Прошел первый уровень, заходи во второй! Но пройти первый уровень удается далеко не каждому. — Он указал в сторону застывших, не подающих признаков жизни, фигур.

— К Антону приходят разные люди. — Проводник поприветствовал еще одного новоявленного махаона. А тот, взмахнув крыльями, вспорхнул и, совершив несколько восхитительных перелетов, приземлился к нашей группе.

— Вот я и говорю, — вернулся к разговору сталкер. — К Антону приходят разные люди. Когда-то двери его земного дома были распахнуты для всех. Теперь же, его присутствие в Здесь и Сейчас, приоткрывает небо. Но войти в Здесь и Сейчас, удается далеко не каждому. И только те, кому удалось перейти на этот уровень, становятся долгожданными гостями Поднебесья. Ну, а тех, кто не справился со своим первым уровнем, Антон терпеливо и сострадательно поджидает на пароме.

— Так тот паромщик и был...— Бородача осенила догадка. В нем боролись два чувства. Казалось, он заново пережил тот короткий миг своего собственного путешествия в Поднебесье, когда на его горизонте появился Антон. И это короткое путешествие принесло ему радость и состояние безмятежного счастья. Но крепнувшее в нём эго корило его, сумевшего подняться на новый уровень, за то, что не признал он в паромщике Мастера.

Впрочем, эта проблема интеллектуала, меня мало трогала. То, что я вынес для себя из этого рассказа, означало лишь одно: на этом уровне сознания сбываются самые отчаянные мечты.

Мое эго ликовало! Еще бы, я сумел оказаться на том уровне сознания, где Той проделал сложнейшую мистическую технику очищения, данную Пифагору жрецами Фив. С этого уровня, при наличии четко разработанных систем мистических практик, можно было отправиться куда угодно! И сделать это сейчас же, немедленно!..

По всей видимости, что-то похожее и произошло со мной. Мои мысли швырнули меня в какой-то немыслимый водоворот, где я снова оказался рядом с теми, кто на пути к техникам Тибетской Книге Мертвых, вместе с Тоем вновь открывали древнейшие мистические техники Тантры.

5.

— Несколько вводных замечаний, — говорит Учитель. — Прежде всего, сутры. Дэви спрашивает: — О, Шива, в чем заключается твоя подлинная сущность?

«Мир Вигьяны Бхайравы Тантры не является интеллектуальным, он не является философским. Говорить о ней, как о доктрине, бессмысленно. Она связана с методом, с техникой, а совсем не с принципами. Слово «тантра» означает технику, метод, путь. Поэтому она не является философией — запомните это. Она не связана с интеллектуальными проблемами или запросами. Она не связана с «почему» различных вещей, она связана с «как»; не с вопросом «что есть истина», а с вопросом «как можно постичь истину».

Тантра означает технику. Так что этот трактат является научным. Наука не связана с вопросом «почему», наука связана с вопросом «как». В этом основное различие науки от философии. Философия спрашивает: «Почему это существует?» Наука спрашивает: «Как это существует?» В тот момент, когда вы задаете вопрос «как?», становится важным метод, техника. Теории становятся бессмысленными, центром всего становится переживание.

Тантра является наукой, а не философией. Понять философию не трудно, поскольку для этого требуется только ваш интеллект. Если вы можете понимать язык, если вы можете воспринимать понятия, вы можете понимать философию. Вы не должны меняться, от вас не требуется трансформация. Таким, как вы есть, вы можете понимать философию — но не тантру.

Вам потребуется изменение... даже, скорее, мутация. Пока вы не станете другим, вы не сможете понять тантру, поскольку тантра — это не интеллектуальное суждение, а переживание. Оно не придет к вам, пока вы не будете восприимчивыми, готовыми, уязвимыми.

Философия связана с умом. Вашей головы для нее достаточно, ваша целостность здесь не требуется. Тантра нуждается в вас во всей вашей целостности. Это более глубокое требование. Вы должны будете находиться в ней целиком. Она не фрагментарна. Для того чтобы принять ее, требуется другой подход, другая позиция, другой ум. Именно поэтому кажется, что Дэви задает философские вопросы. Все вопросы могут восприниматься как философские.

....................................................................

Окончание

Стихи Анатолия Лернера

«Тремпиада». Часть I романа.

Рассказы:

«Пела нянечка в хоре»«Обратный путь»«Болеро»
«Амурские волны»,
«Симфония»

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com