1986 — 1999
5 6 7 ПРОВИНЦИЯ жизнь оправдана до срока до Гомера Данта Блока не доходят корабли на опущенные руки и задраенные люки на горбы и костыли не влияют перемены лишь уверенно в три смены размножаются нули становись и ты на вахту воспевай баржу как яхту коллективные рули и пока кипит работа во хмелю седьмого пота жизнь оправдана для флота погребённого в пыли 11.02.89 КАПЛЯ Она растёт, как приговор вмещая себя с трудом в незыблемую форму, дарованную ей самой природой, свернув пространство до законов плоти и ими пресыщаясь. В этой рабской колеблющейся хрупкой оболочке она созреет и -слезой, паденьем- гармонию привычную встревожит, но не изменит. Только миг... и капля разбита вдребезги. И новые зачатья поспешно примут те же формы рабской свободы плоти, жаждущей полёта. И это будет продолжаться вечно. 08.06.89 * * * Я живу тебе навстречу, независимость кляня. Давит прошлое на плечи и на части рвёт меня. Не подарок и не тайна это горькое моё, уцелевшее случайно, необжитое жильё. Был хозяин оптимистом, глядя в пустоту окна. Камни падали со свистом в сонный дом, лишённый сна. Да затягивали гайки и смеялись от души над хозяйством без хозяйки красные карандаши. Хочешь — вычеркни, а хочешь — подчеркни! Но цензор слеп. Мы несли друг другу молча чёрный, но не чёрствый хлеб. 30.09.89 * * * Осталось в памяти: ссоры запах, остывший завтрак, тоска на завтра, усталость взгляда и страсти старость. В графине водка ещё осталась. Оплывшей ночи черты стирались и в одиночество упирались. 17.01.90 * * * Февраль. Дождями загрунтован до белой накипи газон. И ожерелья хмурых окон нелепый отражают сон: как будто, радуясь стихии, с закатом путая рассвет, из жизни дворники лихие последний выметают свет. А дождь уже со снегом дружен и мёртвый катится сезон, и, как на праздник, отутюжен лицо теряющий газон. 20.02.90 * * * за долгим взглядом узнаваний и тревог укрыта от себя щитом самообмана не совесть нет подобием капкана почти уверенность что неизбывен строг и строен глубоко сидящий в каждом гене страх выскочка душитель естества души из рабства и родства уродств принадлежащих Мельпомене как и не-знание не-верие и не- желание увидеть Бога в ближнем почти уверенность что ещё долго мне свободы воздухом довольствоваться книжным 15.05.90 БАБЬИМ ЛЕТОМ Овальным зеркальцем в память вцепится бухта — берегом пенным, бабьим летом... Не верь! и сердцем опрометчивым, рыбьим, рабьим молчанием — не суди, как обнимет, а увидишь — пена, пепла горка... Очнись! Иди и помни о ней, Елена! Иди по расплавленному песку, по развалинам пенной Трои! А нахлынувшую тоску море от глаз посторонних скроет. 18.10.91 * * * Всё перепуталось. По линиям руки ни предсказать, ни высказать. Давно ли мир перевёрнут нами? Островки его — мне видимы. Не подчиняясь воле, растёт желание свернуть или сменить трёхмерность с атрибутами покоя, и мир другой восстановить, как нить с иглой, как карандаш с рукою, как сердце с сердцем, наконец, как путь хранимый, но и неисповедимый. Всё перепуталось. Не кровь течёт, а — ртуть. И страшно мне, что жизнь промчалась мимо. 27.09.91 ЧАС ТИК Час — между тобою и мной опущенный в ил ожидания. Во вздохе «ах!» умещающийся. Сосущий душу. Короткий, как руки взмах. Рассекающий будущее. (Зная ли?) На ложе брачное впопыхах позарившийся. Между нами что было-не было — распалось в прах. Час дарованный... Час ворованный... Закольцованный, загипсованный чувствами страхами бегствами крахами крохами криками вздохами тиками от законных печатей загсовых до сорвавшихся «ах!» — гипсовых; от всемирно-семейной засухи до невиннейших слёз Алисовых. Было — не было между нами... Помолимся именами! 25.10.91 * * * Их много — первых, падающих, пьющих смирение. Их ровно столько, чтобы не вызвать подозренья у снующих повсюду страхов, зависти и злобы. Их много, нам отпущенных по счёту безумьем счетовода и безумьем ответным — ждущим, жаждущим и в чём-то неподотчётным сути их и сумме. Их появление, что смысл в калейдоскопе руке вращающей — подспорье и спасенье... Но тают сердцем встреченные хлопья, наперекор агонии вращенья. 03.11.91 * * * Я погибал от дерзости и бури в кровь повседневностью исхлёстанного часа, от безнадежности, от страха и от власти его поверенных — любви и отдающей любовью ненависти, суетности, смуты. Я погибал от недостатка воли и проклинал скупого звездочёта — хранителя по должности и сути. И одиночество маячило, как камень, покачивающийся на краю обрыва, его рукой и по его расчётам мне предназначенный. Но было очевидным, что здесь недостаёт какой-то цифры, чтобы подставить в формулу паденья. И было странным, что руке дающей — рука берущая, как зеркало, в котором не отражались помыслы того, кто был третьим втянут в роль и им же брошен в тот час, когда засеребрилось небо и ты вошла по пояс в эту муку и вынула оставшуюся цифру. 15.12.91 * * * И было слово, была любовь... Как много снова разбито лбов об эти стены! Теперь — куда? Как манекены стоят года. Им свет не нужен, опасен свет. А нас, снаружи, и в списках нет. 01.04.96 НАКРЫВАЯ СТОЛ Мне сорок семь дождливых сентябрей собрать в одном, как цепи якорей, необходимо. В круг сложить к звену звено, чтобы найти ответ, утерянный давно. Калейдоскоп, где тень мечты жила, витраж, в котором не было стекла, и зеркала, теряющие след... Собрать друзей, которых нынче нет. Вернёмся в круг! И, накрывая стол, я уроню сорок седьмой прибор намеренно. И так, за годом год, всё повторится задом наперёд. Как хорошо, что нам даны права — на этой мельнице потрогать жернова! 16.09.96 1986 — 1999
5 6 7 1974 — 1985 2000 — 2007 | 
