1 2 3 4 * * * Разбуди пойди отца, Извинись, и то и дело Я ходил к нему несмело, Извиняясь без конца. За испорченную мебель, За разбившийся хрусталь. Я стоял и нем, и бледен. И осколков было жаль. Мать молчала, глядя грозно На меня из-под бровей. Я просил прощенья слёзно, Всё сильнее и сильней. За разодранные джинсы, За курение, и за То, что в девочку влюбился Из восьмого класса «А». И за то, что издалёка Не приехал навестить За три года тридцать сроков Мне прощения просить. * * * Капитаны пьют безбожно, Их матросы, с ревом, Пьют, как проклятые, тоже, В кабаке портовом. Всякий раз во время бури Раздается тишина, Миг один , и все уснули, Не допив вина. Лишь слышны в каютах, в рубках Ветра вой, и бой стекла. Недокуренная трубка В море уплыла. Старый боцман, молча глядя В черное окно, Край стакана пальцем гладит, Как в немом кино. Утром звезд холодных тыщи Сгинут, и заря В корабельное кладбище Бросит якоря. Все еще безмерно пьяны Выйдут к берегу чуть свет Моряки и капитаны, Их давно в помине нет. И войдут в глухие склепы Всеми брошенных судов, Пред собою глядя слепо, Медленно, без слов. За собой поднимут трапы, Навсегда задраят люки, Где весь день играют в рапы Дети, бледные от скуки. Архангельск Я приеду в свой город на несколько дней, Где по слухам давно отменили трамваи, Где в морозную почву вбиваются сваи, И дома как грибы вырастают на ней. Все пугливей, всё тише становится лес, Превращаясь в траву, исчезая совсем. Я вернусь в этот город лишь только за тем, Чтоб к нему навсегда потерять интерес. В моей памяти тонут в глубоких снегах Голубые скамейки, столбы и дороги, Пешеходы плывут средь сугробов как боги, Словно небо у них расплескалось в ногах. Я бреду в тишине, мимо жёлтых витрин, Ледяных городков, и уснувших фонтанов, Средь дешёвых кафе, дорогих ресторанов С разноцветным играющим светом внутри. Пожилые жилые в округе дома В синих шапках из дыма, и льда, и тумана. Что ещё сохранила в глубоких карманах Моя память наверно не помнит сама. Где-то в самых далёких её уголках Затерялись мосты над замёрзшей Двиною, Корабли у причалов на зимнем постое, И печальное серое небо в глазах Моряков заступивших на сонные вахты, Только море не спит у чужих берегов, Где на палубах рыболовецких судов Глохнет рыба от русского мата. До Норвегии, словно четыре шага, Нынче здесь — завтра там, говорят мореходы, И уходят на месяц, на два, на полгода, А иные уходят туда навсегда. А иные, не вспомнить не лиц, не имён. Только так — мы здоровались в школе при встрече, Жали руки, сходились в подъездах под вечер С горькой примой, с холодным креплёным вином. Расставались под утро друзья не друзья, Просто знали друг друга, и молоды были, Облака над Архангельском белые плыли Слишком низко, по шапкам деревьев скользя. * * * Я ждал, безмолвствовал вокзал, Стояли люди, тоже молча, И редкий поезд проезжал, Мне одиночество пророча. Глухие люди, мне вас жаль, Но вы, любители покоя, Я от покоя убежал, Не понимая — где я, кто я. Пустое место, пьяный врач, Известный пьяными стихами, От спирта скрученный в калач Любимой девушке на память. * * * Я брожу по городу один. Город празднует восьмое марта. Я тебя до дома проводил, И спросил: «Увидимся ли завтра?» Может завтра, может никогда. Разве это не одно и то же. От чего я только не страдал. Чем я только душу не тревожил Отшагнула медленно к дверям, Посмотрела каменно с порога. Я еще так много не терял, Ты уже теряла, но не много. Отвернулась, бросила, ушла, Растворилась в сумраке подъезда, Но молчит тревожная душа От того, что плакать бесполезно. Скучновато стало на земле, Вечер катит дряхлую повозку По еще не стертой колее, По уже знакомым перекресткам. * * * Твой Минск внезапно стал моим, Мы пили ветер на балконе, И возвращались в кухню с ним, Оставив улицу в покое. Твой пес, приревновав ко мне, Огородил пространство лаем, Но я спокоен был вполне, И даже верил, что поладим. В твое окно светил квартал, Который был твоим и только, Он всеми лампами играл, И был тобой одной наполнен. Твой мир приветствовал меня, Открыв глаза как можно шире, И я упал в колодец дня И утонул в твоей квартире. Я проскакал по всем углам, Как стрелка у секундомера, Твой мир повсюду, даже там, Где я оказывался первым. Твой Минск, казалось, был один, Менялась жизнь непоправимо, И ты за мной — в другие дни, И в лучший климат. * * * Я сочинил фотоальбом, В котором ты и я, Не забывая ни о чем, Не пропустив ни дня. Вот ты увидишь и поймешь, Как счастливы мы оба. Нигде такого не найдешь Фотоальбома. * * * Мы идём незнакомой дорогой, Мы знакомой дорогой идём На темнеющем пляже отлогом Ненадолго остаться вдвоем. Целоваться на влажных понтонах, До рассвета сидеть у реки, И смотреть, как плывут над затоном Облаков золотые полки. Как за ними таинственным бродом, Ко всему равнодушен и глух, Молчаливое стадо уводит Одинокий священный пастух. В летних сумерках, в воздухе пьяном Никого — тишина и покой, Только утка летит над туманом, Только белый туман над рекой. * * * Иркутским воздухом дыша, Я чувствовал, как под карманом Дрожит испуганно душа, И вырастает в сердце рана. Когда я ехал на Байкал Вдоль Ангары, на сопки глядя, Я понимал, что мне пока Ни ты, ни эта даль не рады. Я сам себе пока не рад, И вот уже восьмые сутки, Уставший от дороги, над Землей приподнимаю сумки. Помимо книжек и белья Они наполнены печалью. В карманах пусто. Жизнь моя, Тебе я дальше не начальник. 1 2 3 4 | 
