ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Андрей КУЧАЕВ


НАВАЖДЕНИЕ

Она сама не понимала, как это случилось. Помнила, как началось, но как получилось, что образ молодого пианиста стал наваждением, понять не могла. Она с самого начала скорее гнала его образ, будучи от природы болезненно целомудренной, а по воспитанию почти пуританкой.

Ей, замужней, матери двоих детей, совсем ни к чему было нянчиться с этим мимолетным воспоминанием, как нянчатся с цветком или животным, а именно так, помимо своей воли, она и возилась с образом пианиста, незаметно окружая этот образ ореолом. Хотя она боролась.

Может быть, как раз поэтому? Не надо было так истово бороться?

В силу устройства человеческой души закрепляется как раз то, что требовало много сил для изгнания. Забываются чувства и мысли, не требующие ни борьбы с ними, ни заботы о них. Особенно когда вся забота — избавиться от забот!

Но так случилось, что молодой пианист теперь жил в ее душе, подобно болезненному наваждению, вызывая своей притягательностью мучительное наслаждение и не менее мучительное чувство вины. Не перед мужем, — она уже давно не любила и терпела его лишь из приличия и ради детей, — перед осознанием своей цельности, которое было неотделимо от нее, входило в характер. Было поколеблено самоуважение. Она сама себе представлялась хоть и холодной, но чистой, безупречной женщиной.

Она вполне осознавала свою красоту, которая имела для нее ценность лишь в неприкосновенности целомудрия. А поселение где-то внутри утонченного и привлекательного незнакомца грозило в первую очередь целомудрию, чистоте.

Бороться было невыносимо трудно. Воля изменяла ей, как и память. Например, она помнила платье, которое на ней было на том концерте, когда она впервые увидела его. Зеленое шелковое облегающее платье, с некоторых пор ставшее стеснительным для ее чуть раздавшейся плоти.

Она надевала именно его, когда ожидала от вечера чего-то неизведанного, хотя признаваться в заведомой порочности такого ожидания она не хотела, относя сладкий озноб ожидания к содержанию предстоящего концерта, ужина или спектакля. В том случае — она отнесла знакомый трепет к предстоящему слушанию музыки, которую любила самозабвенно.

Разумеется, она играла сама. Но только в кругу самых близких или вообще для себя. Она помнила чувство тесного соприкосновения с шелком платья своего тела, которое приходилось теперь затягивать там и тут изящными, но строгими французскими изделиями самых модных и дорогих домов и потому не слишком обременительными. Она ощущала шелк, как кожу, причем не свою, а чужую, прикосновения с которой всегда втайне ожидала ее собственная.

Платье имело что-то вроде намека на шлейф сзади и смелый разрез спереди, так что садиться в нем следовало с превеликой осмотрительностью — могло открыться нескромному взгляду больше, чем она считала допустимым. И все равно она надевала его, словно шла соблазнять некий, стоящий на страже в ожидании ее мужской фантом, заранее осужденный ею, но все равно непостижимым образом желанный.

Она сидела совсем близко к сцене, в зале было темно, неоткуда было взяться нескромным взглядам, и она сидела вольно, выставив колени и положив их одно на другое.

Когда пианист исполнял малоизвестную и очень на ее взгляд чувственную пьесу Фере, ей показалось, что исполнитель бросил со сцены сквозь мрак зала откровенный, хотя и беглый взгляд на ее ноги. Она не переменила позы и спустя мгновение покраснела. Конечно, все это только почудилось ей, но запомнено было именно так: золотисто-багровый туман греха и розовая краска стыда.

Она поймала себя на том, что больше не слушает музыку, точнее, слушает ее только теми из слуховых рецепторов, которые относятся не к ушам, а к коже, волосам и даже ногам. Это была пытка, правда, пытка сладкая.

После концерта она долго стояла с остальными, сводя вместе ладони, по привычке не позволяя себе производить вульгарный звук Applaus — аплодисментов.

Потом, к удивлению мужа, она попросила его пройти с ней к артистическому выходу, где толклись завсегдатаи и поклонники, и они дождались выхода пианиста. Ему уже надавали букетов, которые он с видимым небрежением передал молодой элегантной женщине, жене или любовнице, как она предположила. Почему она рядом с возможной вполне женой поставила гипотетическую любовницу, она поняла чуть позже: ей хотелось, чтобы мистический грех был обоюдным. Безгрешный семьянин не годился для нецеломудренного сохранения.

Теперь она следила за концертными программами, чтобы попадать на те концерты, в которых участвовал пианист. Раза два она, уже одевшись, отменяла посещение, ссылаясь на головную боль, чем вызывала каждый раз не раздражение, а скорее удивление супруга. Он уже был избалован ее последовательным и предсказуемым поведением, — она считала вульгарными всякие проявления женской вздорности, демонстрацию капризов, избалованности.

Так что грехов накопилось у нее в душе достаточно, и пора было или каяться и принимать обеты, или принять грехи, смириться со своей вдруг обнаружившейся испорченностью. Тогда и вести себя следовало в согласии со своей ущербной совестью, виновато виляющей хвостиком — не лицемерить же! Нет ничего отвратительнее лицемерия, этот материнский урок она усвоила с детства: «Делай, но не скрывай себя от себя самой!»

Ее любимой актрисой была Мерил Стрип, она немного участвовала в жизни ее героинь, но никоим образом не в реальной жизни самой актрисы. Ей чужд был фанатический угар рядовых поклонников, просто в той выдуманной жизни, которая протекает у всякой женщины, питаемая книгами, фильмами, мечтами и снами. Непростые героини Мерил Стрип, их манеры, судьбы, таинственное глубинное существование в мире, — все это вместе являлось для нее неким упоительным, прохладным фоном, на котором протекала жизнь реальная, все более становящаяся довольно однообразной, как у всякой буржуазной семейной женщины.

Она давно забыла далекую прошлую свою жизнь, ташкентский университет, аспирантуру, стажировку в институте Гете, Берлин. Осталось в памяти нечто раздражающее — бедность, неустроенность, неуверенность в завтрашнем дне, убогость, наконец. Все это кануло с замужеством, достатком, переездом на юг, в Саар, потом сюда, в Лиссабон, в дом по соседству с тем, который виделся в мечтах — творением Гауди. Мечты стали и вообще воплощаться.

Не предстоит ли воплотиться в явь и ее наваждению?

Хотела бы она этого воплощения?

И да, и нет.

И ей представился возможный выход. Она рассуждала так: женщина в оболочке Мерил Стрип по-своему реальна, это некий собирательный образ, чарующий и уже родной, живущий в ней. Мерил Стрип со своей реальной жизнью ее не касалась. Ее наваждение — пианист — был реален тоже не столько в своей неведомой ей жизни, но в своем призрачном существовании внутри нее. Оставалось... свести их там вместе! А самой таким образом избавиться от наваждения!

Но как свести призрачные образы вместе?

«Боже! Ничего нет проще!»

Она разузнала через отделы светской хроники, где снималась или играла в театре актриса. Вычислила, когда она будет не в Америке, а в одном из европейских городов, и написала пианисту от имени Мерил Стрип письмо.

Она понимала, что действует просто преступно, но ничто не могло ее удержать. Она готова была к полному жизненному краху, только бы осуществился ее план: ее фантомы должны быть отныне вместе! Душа актрисы, порхающая в летучих одеждах многоликих образов, и его душа — звучащий образ с откинутым лицом за концертным «Стенвеем»!

В письме «она» признавалась в своих чувствах, относила силу этих чувств к его игре и признавала полную невозможность их реального сближения.

Она просила только об одном: дать концерт в Европе, когда она будет там сама. Удобнее всего сделать это в Лиссабоне. Она придет. Встречаться им необязательно. Для «нее» важен «контакт творческих начал».

«Вы поймете, что я в зале и слышу Вас», — закончила она. И стала ждать. Вскоре, в отделе музыкальной хроники популярной газеты она прочла о том, что пианист «по необъяснимым причинам отменил свое турне по Америке и дает всего один экстра-концерт с благотворительными целями в одной католической церкви (творение того же Гауди) в Лиссабоне». В знаменательный день она надела свое зеленое шелковое платье. Чтобы его натянуть, ей пришлось ужаться в корсет так, что она едва дышала.

Мужу она сказала, что просто идет в церковь, он не был в курсе культурных событий, тем более благотворительных.

У пианиста была уже стойкая известность, церковь была полна. Помимо всего прочего, концерт почтили своим присутствием члены двух-трех европейских королевских семейств, которые благотворительность почитали долгом венценосных особ. Она чувствовала, что все это неспроста.

Пианист был в ударе. Он то и дело бросал взгляды в полутемный зал. И, конечно, не мог не заметить ее, — на ней была эгретка с пером цапли, точная копия такого убора из фильма с Мерил, включая вуаль, закрывающую лицо.

После окончания и недолгого тактичного бисирования, — место и публика обязывали к сдержанности, — пианист прошел с невысокой сцены прямо в зал и направился к ней. Когда он подошел вплотную и протянул ей букет роз, она отколола стремительно вуаль и посмотрела ему прямо в глаза.

Наваждение исчезло.

Об авторе. «Почему вы здесь?»

Р.Шиллимат. Рецензия на книгу А.Кучаева «Трах нон стоп»

Раиса Шиллимат. Содержание раздела

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com