1 2 3 4 5
* * *
Дома нахмурились — они устали,
Аллеи города бесшумно плачут,
И только лужицы из теплой стали,
И только солнечный безумный зайчик
По душам каменным задорно скачет,
И только в памяти весь мир — иначе...
Часы от времени совсем отстали.
* * *
В этом городе сером-пресером
Равнодушие сходит с ума,
Где-то солнце за тучей присело,
Нахлобучили крыши дома,
И беснуется ветер несносный
И, запутавшись, рвет провода...
Все осталось по-прежнему просто.
Все осталось по-прежнему... Да?
* * *
Закончится эта бутылка,
И многое станет понятней,
И вязкая боль у затылка
Спасет от ненужных объятий.
Ночь будет свободна для мыслей,
Твой сон — дорогая награда...
Любовь — как исчерканный листик,
И плакать
Не надо.
Нежное
...И ладони касаются мягко ладоней твоих,
Запредельная нежность мешает свободно дышать,
Мы, глазами в глаза проникая, слагаемся в стих/
И, что Богом уже решено, мы не можем менять.
И пусть мы разлетимся по жизни — останется нить,
По которой мы будем друг друга теперь ощущать
Ближе... ближе, чем кто-либо мог даже предположить...
И, что нами уже решено, Бог не будет менять.
Домой
Я б хотела вернуться домой —
Завари мне жасминовый чай
Да заранее двери открой,
Но в прихожей меня не встречай:
Я на цыпочках тихо вплыву,
Только зонт мокротой прошуршит...
Боже мой! Я здесь вечность живу,
Но к тебе не устала спешить...
Я к тебе подойду со спины
В предвкушеньи твоей теплоты...
Да, родной, я упала с луны —
С той же самой, что некогда ты,
И пусть завтра опять суета,
В этой осени город промок,
Но спасает надежней зонта
Смс-ный коротенький «4mok».
Запредельная нежность твоя
Мне одной по секрету дана,
Наши Ангелы рядом парят
И судьба на двоих нам одна...
Я б хотела вернуться домой
На исходе дождливого дня...
Только жди меня очень, родной,
Жди
Меня.
Теория амбивалентности
Ну, зачем быть тебе знаменитым?
Чтоб тебя оболгали до рвоты,
А потом полюбили забытым?
Чтоб пошлил ты в чужих анекдотах?
Чтобы мысли твои, как захочется,
Лихо переврала в сочинении
От балды распоследняя школьница,
Не придав им и вовсе значения?
Ты умрешь, и твоею фамилией
Лозунг новенькой идеологии
Вдруг подпишут, ты ж в глупом бессилии
Лишь вздохнешь в небесах: «О, убогие!..»
А твои идеалы скомкают
И припишут зачем-то новые,
Будешь тенью ходить за потомками:
«Ах, оставьте меня, бестолковые...»
Станут все твои вещи личные
Государственным достоянием,
Разузнают музеи столичные
Все грехи твои и деяния:
Станут явными тайны тайные,
От себя же тобой сокрытые,
Вынут всем напоказ — случайно ли? —
Все мечты твои. В грязных рытвинах,
Перепахану, перелопачену
Обнаженную душу выдернут
Из твоих дневников захваченных
И для всех на изнанку вывернут.
И потомки твоих дальних родственников
Твою славу поделят тщательно,
Даже собственное имя собственное
Станет общим и нарицательным,
Будет имя твое похоронено
В новой кличке старого города
И в названьи бюро постороннего,
И салона, где бреют бороду,
И портреты твои красавицам
Будут даже лепить на маечках...
Словом, стоит тебе прославиться —
И намаешься, и намаешься!..
Такая игра
Дай
Мне безукоризненно сыграть
Эту роль без зала и оваций,
Думая, что я жена и мать,
Искренне любить и не сбиваться
И не верить в тот холодный мир,
Якобы бушующий за сценой,
Где судьба — расчетливый банкир,
Где обманы, выгоды, измены,
Где друг друга так легко бросать,
Где, чтобы собою оставаться,
Каждому приходится играть
Роль свою — без зала и оваций.
Все, что угодно, только бы...
Тело безмерно тоскует в чужих объятиях, воет под душем, смывая чужие запахи...
Хочешь, я буду тебе по жизни приятелем: ждать с работы и душу вкладывать в завтраки?..
В постылых свиданиях капли сознания тают, хочется выпить и тонкие вены порвать на запястье. Хочешь — я для тебя в словарях прочитаю и твердо выучу, что же такое счастье?..
Глобальные войны, света конец, мировые пожары — да что для меня рядом с тобою подобные малости?!. Давай-ка, почищу чехол от твоей гитары... А хочешь — даже умру не сама, а от старости?
* * *
Холодный город
Трепетно и нежно
Ласкает мне усталые ладони
Шершавыми боками бледных зданий,
Огромными ручищами деревьев
Мою тоску сжимает в кулаках,
И боль мою давно перечеркнули
В отчаяньи следы трамвая.
Когда я стану знаменитой
...А потом ты будешь направо-налево давать интервью
И не смущаясь, прочувствованно повторять:
«Моя жена... она... так и не попала в струю...
Она была своеобразная жена и мать...»
Я слышу, как ты попытаешься даже шутить:
«Она никогда не смотрела себе под ноги,
Парила, мечтала, петлила словесную нить,
Была слишком нежной и хрупкой, но жёсткой во многом...»
Ты много моих, не задумавшись, выдашь секретов:
«Не знала себя и других понимать не хотела,
Филолог, плыла в падежах, и боялась рассветов,
Боли, бунтарских порывов души и тела...
Не верила в бога, но верила только Ему,
Говорила во сне — по-русски и на санскрите,
Несносной была по утрам, обожала хурму,
Бананы и повод красиво и много выпить.
Тех не любила, кто перед ней преклонялся,
Не понимала шуток, намеков, обманов,
Сама ж беспрестанно врала — так, объярчить ситуацию;
Болела осенними листьями, свежим туманом...
Ах, водопады ее настроения с перепадами!..
О легкомысленность, жажда свободы и недоверчивость!..
Голод любви, теплой души — жизни! —...» А надо ли
Пересказывать все, что ты будешь интервьюерам гордо наверчивать?
И не важно, что я была тебе мимолетной женой,
И не важно, при жизни какие у нас отношения...
Ты музейная вещь, потому что к тебе я однажды на миг прикоснулась душой,
И длительность мига уже не имеет значения.
* * *
Равнодушие в улицах мечется,
Отражаясь в мильонах оконных зеркал,
Я кричу, что никто не излечится,
Что никто никогда, никогда не искал
Ни судьбы, ни любви, жили слухами
О растерзанной правде чужого Христа...
Город сдержанно шепчет на ухо мне:
«Замолчи. Я устал».
Пешеходный переход
1.
Ноги
Многих
Мелькают,
Строго
И плотно
Укладывая
Шаги.
2.
Переходные пешеходы
Полосатого топчут зверя
От свободы — до несвободы,
От неверия — к твердой вере,
До цепей златых — от котомок,
От горячих живых — до мертвых...
Под ногами у них — зверенок,
Так доверчиво распростертый.
Боль Беслана
Памяти событий 1-3 сентября 2004 г.
Больно, больно, и слов не найти —
Нет, их нет ни в каких словарях!
Так планеты не сходят с пути,
Атлантиды не тонут в морях,
Так не мог самый бешеный зверь
Растерзать злобной пастью врага —
Это детства хрустальная дверь
Раскололась пинком сапога.
Трое суток — три тысячи лет —
Над землей жуткой тенью летят —
Ведь страшнее безумия нет,
Чем оружье поднять на дитя!
Видеть ужас в невинных глазах,
Слышать детский беспомощный плач
И стрелять в них в упор — дикий страх! —
Мог лишь самый бездушный палач.
Кровь детей на охапках цветов,
Эхо сдержанных стонов ребят,
Злоба нелюдей — вот Ад! — нет, то
Был не Ад, где ты сам за себя,
За свои же страдаешь грехи —
Это было ста Адов страшней,
Где мучительно губы сухи,
Где терзали невинных детей...
Больно, больно, и слов не найти —
Не листайте страниц словаря...
В душах, собранных в детской горсти,
Поминальные свечи горят.
* * *
Тихая, тихая осень
Окутала нежную землю,
Город, как ласковый песик,
На солнышке
Дремлет.
* * *
Кошкой
Бездомной, бездумной, бездушной
Вечер царапался в зарево окон...
Я обещала быть доброй, послушной,
Каялась, плакала, щурясь жестоко
Кошкой
Бездомной, бездумной, бездушной.
1 2 3 4 5
Проза — Фото
