ПОКОЙ МНЕ ТОЛЬКО СНИТСЯ О новых рассказах Лиды НОЧЬ (См. Приложение к статьям С.Воложина, текст в формате htm, размер zip-файла 57 Кб.) Не могу удержаться от соблазна... Видите ли, критика ведь на границе между наукой и искусством... Занимаясь ею и не чувствуя себя художником, хочется быть похожим хоть на ученого... А наука апеллирует к истине. К истине же как-то относится художественный смысл произведения. И он имеет близкое отношение к идеалу, вдохновившему художника на сотворение произведения. И идеал не быстро меняется. Но бывают настроения. Те меняются быстро. И тоже могут породить вдохновение. И как тогда быть с инертностью идеала? И как быть с обнаружением истинного художественного смысла, который должен быть идентичным для всего, созданного художником при разных настроениях, лишь бы вблизи были друг от друга по времени произведения... — Тяжело интерпретатору. А ведь еще ж вечные сомнения грызут. Сложное ж дело это. Ошибиться — как воды напиться. А что ж за наука, если ошибки? — Вот и тянет проверять себя. Лида Ночь прислала новые рассказы, и появилась возможность себя проверить. Если помните (а нет — перечитайте) она у меня, эта Ночь, получилась бунтаркой против ночи, так сказать, искусства антипросветительского типа. Т.е. против презумпции акцента на внутренней жизни. И вот — «Банальный рассказ». Даты нет, но понадеюсь, что он современник ее первого рассказа, «Сядь возле спящего, или обречение на ложь», помеченного 2005-м годом. Опять негативная аура. Жил-жил человек, Федя, и умер. С последним словом «Дураки» своим родным, собравшимся у его смертного одра. И если единственная польза от стариков — их мудрость, то вот такую мудрость передал он людям. И автор НЕ согласен со стариком. Это видно по негативной ауре того глагола, который Лида Ночь выбрала для последнего действа своего героя в последней строчке рассказа. «— Дураки... — просипел неизвестно кому Федя, повернул голову набок и умер». «Просипел» — достаточно неприятное слово. Да и по всему рассказу рассыпано полно отрицательного словоупотребления: «тряпками», «хрупкая посылка», «непрерывно орал», «крика», «неуютно», «виновато», «больной», «бледная и похудевшая», «всего боится», «плачет», «с опаской», «ревел», «глупо», «беспомощный», «сожалением», «бессмысленными». Это только в первой микрочасти. В других меньше, но тоже достаточно: 2, 5, 18, 18 и 29 — соответственно. А есть же еще и смысл... Все-то герой негативно оценивал прошлое с точки зрения очередного настоящего — вот и получилось общее нехорошее впечатление. Знаменательно начало. Принесли новорожденного. Так он и сам не живет, непрерывно орет, и другим жить не дает. Так же и со смертью в конце: сам плохо пожил и другим такое предвещает. Просоветской мещанкой я назвал прошлый раз сокровенное Лиды Ночь. И, казалось бы, сажусь теперь в лужу из-за теперь разбираемого рассказа... Социализацией называется процесс приобщения человека к жизни. Общественное человек животное — потому и социализация. Даже не умеющий сам кушать младенец Митя научается этому в процессе социализации. Чуть не сами инстинкты у человека социализируются. Даже эгоизм в какой-то мере учитывает общественное. И ну был перекос в воспитании советских людей, был упор на общественное. Вон, сам непрерывный крик младенца, принесенного из роддома, мама объясняет Феде: «Ничего не понимает, всего боится». На что Федя понимающе реагирует: «Давай умней поскорее!» А что ж такое процесс от «не понимает» до «умней»? — Это социализация. И все собственные этапы развития Федя исправно проходит под внушением извне, как сомнамбула. И вышло, что общественное, хоть и впиталось в него, как говорится, с молоком матери, но не усвоилось. И все время идет в нем колебание между полюсами общего и своего. Учеба в школе — «скучно, но важно». Настя. Влюбился. Но «видел только её коричневую спину, разделённую надвое аккуратным рядом пуговок, и русый затылок». Институт. Корпение над чертежами и пьянки-девки. Работа, с которой он «приползал», чтоб «гарнитур...». Пенсия-отдых, и... все былое — фигня. Ни к чему, собственно, не прибился. И большого мира вокруг никогда не видел, и реальный вклад свой в него в виде потомков не замечает, и для себя, собственно, не жил из-за этой социализации. Дед Семен, его антагонист из фильма «Земля» Довженко, съел яблоко, лег и умер с улыбкой, в яблоневом саду, среди детей и внуков. — Вот это таки — состоявшийся обыватель. Вот он таки — идеал Лиды Ночь (хоть, может, она этого фильма и не видела). А не Федя, так и не прибившийся ни к какому идеалу. Ее негативизм с Федей предполагает позитив к как бы имеющемуся в виду Семену. И... От такого сальто прошлое мое суждение подтверждается сейчас... 2 июня 2005 г. Я поставил дату, думая что закончил. Но на рассвете проснулся с пониманием, что неправ. Этот сухой, скупой, бедный язык, простые короткие предложения уже сами по себе есть крик: «Люди! Дураки! А высокое?! А великое?! Разве вы — только для того, чтоб размножаться?!» Луначарский разделил как-то великих людей на гигантов мысли, гигантов общественной работы, гигантов индивидуального «искусства жить» и гигантов углубленного переживания. Хоть Федя и инженер, но совковый, тиражировал техническую отсталость (я сам был таким, знаю). Вон, «как бы поскорее в начальники отдела попасть», думал, а не о содержании своего дела, творческого, казалось бы, по самой этимологии слова (ingenious — изобретательный, не в отношении карьерного роста, конечно, изобретательный). Вне специальности... Тень лишь мелькнула: «Иногда в компании попадались необычные ребята, и общение получалось интересным и даже интеллектуальным». О Боге у советских обывателей даже на смертном одре не думалось... Нравственность — сфера высокая, если не сатанизм и демонизм... Нечем было и там Феде похвастаться и поделиться. Послевоенное время, в общем-то, давало возможность мельчить. Углубленные переживания тоже не удались. Настя? — Только «думал, что влюблён». Лишился невинности по некой спортивной мотивации. Первая жена? — «“Любовь!»...” — и он даже прикрывал глаза от стыда, вспоминая, с какой серьёзностью знакомил родителей и Люду». Как женился второй раз, даже не вспомнено. Жалеет, что изменял ей. Значит, и в изменах ничего стоящего. О детях — ни слова. И о внуках. Имен — нет — «всё неправильно делал». И вот — бунт... И я вспомнил экспрессионистский период Леонида Андреева, его «Жизнь Человека», эту воплощенную АНТИИЗОБРАЗИТЕЛЬНОСТЬ ради выражения. Нет, Лида Ночь далековата кое в чем от Андреева. В пренебрежении конкретным, например, при выборе имен ее Федя, Митя, Настя, Люда, Маша (все без фамилий), дети и внучка (без имен) — менее условны андреевских Некто, Человек, Жена Человека и т.п. И все-таки что-то похожее есть. Все они — схемы, а не индивидуумы. Однозначно подчинены мотивы сверхидее — обреченности. Даже рождение. Ну, в молодости все, вроде, хорошо. А уж смерть — хуже нет. У Лиды Ночь: «...и непрерывно орал». «Выходные проводили вместе с однокурсниками, потягивая пиво и разговаривая. Иногда в компании попадались необычные ребята, и общение получалось интересным и даже интеллектуальным. Летом после сессии ездили на чью-нибудь дачу». «— Дураки... — просипел неизвестно кому Федя, повернул голову набок и умер». У Леонида Андреева: «...и криком возвестит о начале своей короткой жизни». «Входят соседи, одетые в яркие, веселые платья. Все руки у них полны цветов, травы, зеленых свежих веток дуба и березы. Разбегаются по комнате. Лица у всех простые, веселые и добрые». «— Будь прокля... (Падает на стул и умирает, запрокинув голову)». Оба доводят до космизма мироощущение, и оно пессимистично. У Лиды Ночь: «Огромный мир такой. Вот этот — вся земля, травка, птички, деревья. И вокруг него столько всего — и планеты разные, и звёзды. Безвоздушное пространство. Бесконечное. И внутри меня... — Тут он ненадолго застывал, словно прислушиваясь к чему-то <....> Не-е-ет». У Леонида Андреева: «...и в сонных таинственных грезах перед ним встает невозможное счастье. Ему кажется, что в белой лодке едет он с сыном по красивой и тихой реке. Ему кажется, что день прекрасен, и он видит голубое небо, кристально-прозрачную воду; он слышит, как, шурша, расступается перед лодкою камыш. Ему кажется, что он счастлив, и радость чувствует он — все чувства лгут Человеку». Бытийные категории названы «в лоб»: время, законы мира, обязательная смерть... У Лиды Ночь: «Время идёт, не спрашивая нас. Оно не делает остановок по требованию». «Это всё — часовой механизм». «И им — умирать. Жалко их». У Леонида Андреева: «Неудержимо влекомый временем, он непреложно пройдет все ступени человеческой жизни». «...он покорно совершит круг железного предначертания». «...и его жестокая судьба станет судьбою всех людей». И самый страшный закон — даже не закон смерти, а одинаковости жизней. У Лиды Ночь: «Вот... Оставил после себя наследников. А они после себя оставят. И те — тоже. И так долго-долго. Пока конец временам не наступит. Будет всё повторяться сначала». «И у этих, — <...> родственников, — то же будет». У Леонида Андреева: «Да. Рожают и умирают. — И вновь рожают». «...и во всем станет подобен другим людям, уже живущим на земле. И их жестокая судьба станет его судьбою». Или даже еще хуже — бессмысленность течения жизни. У Лиды Ночь: «А теперь умираю и думаю: всю жизнь, получается, слепым дурачком прожил? Наверно». У Леонида Андреева: «...ограниченный знанием, он никогда не будет знать, что несет ему грядущий день, грядущий час — минута». И если у обоих — бунт, то при чем просоветское мещанство как идеал Лиды Ночь? 3 июня 2008 г. А при том же, при чем был ее бунт против акцента на внутренней жизни в рассказе «Сядь возле...», против не дающих просто жить репрессий в рассказе «Тридцать шестой». Мещанину нужно жить внешней жизнью и радоваться. Среди внешних искусству причин, породивших когда-то экспрессионизм, был острейший социальный кризис. Для Леонида Андреева — русско-японская война, революция 1905 года и не относимое к социальному — смерть жены. Теперь, для Лиды Ночь, только из-за того, что она русская, ясно... Среди внутренних для искусства причин появления экспрессионизма, была усталость от повышенной изобразительности импрессионизма, сомнительно-радостной эмблемы «века прогресса». Вот и ударились в изобразительную аскезу. И когда читаешь знаменитого в свое время Леонида Андреева, его пьесу «Жизнь Человека» с ее вездесущей серостью, неконкретностью образов, однозначностью каждого слова, прорывающейся пессимистической космичностью, выпирающей бытийной категориальностью, то становится скучно читать. А элитарную литературу почти всегда трудно читать... И тут от скуки испытываешь муку, на которую и рассчитывал взбунтовавшийся автор. Но пьеса Леонида Андреева длинна. Потому негативная сила вашего переживания велика. А у Лиды Ночь рассказик коротенький. Не так надоедает... — Может, сила переживаний мещанина с просоветским менталитетом теперь не так ужасны, как сто лет назад? (Так сказать, рыночно ориентированный мещанин, пожалуй, и вовсе не убивается нынче...) (И я, как всегда, не занимаюсь оценкой автора и произведения, а только — его интерпретацией...) Так или иначе, мне видится некая возможность примирить свой первоначальный вывод о «Банальном рассказе» как о порождении идеала, скажем так, низкого чувственного, в принципе легко и быстро достижимого, в общем, обывательского (а читательское недовольство — от случившейся с Федей утраты любого идеала из-за акцента на социализации). И примирить это, вроде можно, с бунтом, как пишут об экспрессионизме, против чувства «неодолимой зависимости от социального бытия», контрастного, кризисного, как сто лет назад. Остается одна нестыковка. Большинство-то экспрессионистов ужасались действительности с коллективистского, как сказать, полюса глядя. А Леонид Андреев и Лида Ночь — с индивидуалистического. Так я чем могу себя успокоить? — Влиянием тех самых мимолетных НАСТРОЕНИЙ, о которых я писал вначале. Индивидуалистического настроения на вздымающей коллективистской волне критического реализма: «Андреев отходит от передовых традиций русской литературы» (БСЭ), потом возвращается. А Ночь, вообще-то отвергая индивидуалистическую ночь истории искусства (Мамлеева и солипсизм в рассказе «Сядь возле...») с позиции реалистического просоветского мещанина («земные мещане»), в «Банальном расказе» ополчается больше на социализацию, чем на безыдеальность Феди: не было б упора на социализацию, был бы Федя как дед Семен. Все получилось очень сложно. И я извиняюсь. Но и простенький на вид рассказ Лиды Ночь совсем не прост на самом деле. Впрочем, не исключено, что я опять не прав. 4 июня 2005 г. Рассказы Лиды Ночь:
см. Приложение к статьям С.Воложина, текст в формате htm, размер zip-файла 57 Кб.
2005-2006:
А. Кривецкая — А.Фролов — И.Мень / Н.Балуева — Евг.Батурин — М.Мосулишвили — Д.Расулова — Н.Тарасов — С. Рублева — Ю.Добровольская — Л.Галль — И.Пиль — И.Бережко — В.Владмели — А.Коваленко — Т.Калашникова — М.Беленький — А.Блэкбек — Е.Петухова — Е.Баранова — М.Ефимкин — Е.Москвин — Л.Ночь — А.Петрушин — Е.Алымова
2007.
О миниатюрах М.Золотаревской Эссе | 
