Я льщу себя мыслью, что отличаюсь от многих, и не догадывающихся, что за фигой в книге что-то есть. Если, конечно, книга — художественная.
Приведу в качестве примера этих многих себя самого, пока я не разглядел за фигой нечто. Речь о рассказе Фролова «В больнице» (http://www.interlit2001.com/frolov-6.htm).
Нет, что что-то там ЕСТЬ, я смутно, очень смутно, почувствовал сразу. Но это слабенькое чувство утонуло в сентиментальных слезах, которые исторг из меня автор, ибо я за его словами видел смерть собственной жены. С отключением ее сознания... Только без колебаний, как у врача-персонажа, врачей действительных. Они, мне кажется, быстро заподозрив, что новая для них больная вот-вот умрет, девять дней поддерживали ее жизнь, чтоб набрать посолиднее сумму затрат на анализы и консультации врачей других отделений, а потом внушительно объявили мне, уже подготовленному другими больницами, что, чтоб она не мучилась, ей дадут наркотик и перестанут — бесполезно — лечить; когда умрет, тогда умрет; это будет время от пары дней до пары часов. Оказалось — пара дней. И я застал ее последний вздох. И закрыл ее глаза.
Естественно, я плакал от рассказа.
Но разница между реальностью моей и фроловской сидела занозой и не давала о себе забыть.
Вспомнились «Записки врача» Вересаева... Как постепенно, но неизбежно, деревенеет врач перед ежедневными муками и смертью людской. Да и другие вспомнились подобные свидетельства писателей, бывших врачей.
Почему ж у Фролова — исключение?
И почему как бы сделанность чувствуется в таком эпизоде:
«Вышел в коридор и увидел ее дочь. Врач скорой помощи с двадцатилетним стажем.
Мы помолчали. Неудобно, но сказать все же надо. Я вздохнул.
— Вы извините. Вам лучше тут не оставаться.
— Д-да... — в глаза не смотрит. Не доверяет, ясно. — Хорошо.
И медленно пошла по коридору».
Вы ж понимаете, врач с двадцатилетним стажем, и «не доверяет», сама не видит, что конец близок. И — уходит от живой и в сознании матери навсегда.
Ну, Фролову-то это необходимо, чтоб развернуть перед нами весь драматизм колебаний главного героя, врача. Для этого же сделано, что он «битый час» беседовал с больной, «с которой приятно было поговорить», да еще и оказавшейся бабушкой соученицы героя. В общем, сюжет повернут так, чтоб больная стала как бы близким человеком. А это — чтоб переживания врача случились исключительными.
И тут меня озарило: да Фролов романтик. Тем главная ценность жизни — жизнь внутренняя, жизнь духа (ибо, так сказать, внешняя жизнь — дрянь).
И, чтоб проверить свою догадку, я стал читать другой его рассказ — «Сны санитара Антипьева» (http://www.interlit2001.com/frolov-2.htm). (Ведь идеал — штука инерционная, годами и десятками лет остается неизменным. Рассказы же литературная одаренность гонит и гонит на бумагу...)
Ну!.. Тут мерзость реальности развернута вовсю: морг, трупы, части тел, медицина, материализм, максимум бездуховности. Герои только номинально верующие.
И — через пробельную строку в конце вдруг вламывается провидение (образу всезнающего автора все же можно):
«Через десять лет Антипьев станет преуспевающим гинекологом, работающим в дорогой клинике. У него будет жена и двое детей.
Колобов, с большим трудом закончивший все-таки институт, врачом так и не станет. Устроившись охранником в один из валютных магазинов, он будет убит шальной пулей во время ограбления.
Но пока они оба не знают этого и разговаривают, стоя на лестнице».
С ледяной отстраненностью повествователя...
Вы ей верите? — Не верьте. Автор (не повествователь) завзятый романтик.
Вот вещий сон Антипьева (что труп ушел из морга), как бы подтвердившийся (пьяный старший санитар морга унес труп, чтоб продать, выдавая за мощи святителя), — это ЦЕННОСТЬ. Аж в название попал.
Если появятся еще рассказы Фролова, взгляните на них под таким углом зрения. Увидите, они вам ОТКРОЮТСЯ.
