ТОСКА ПО МЕССИАНСКОЙ РОЛИ (по рассказам Евг. Батурина)
Откуда у парня испанская грусть?
М. Светлов
Недавно я обрел философскую почву под ногами. Мне стала ясна российская иррациональность. Происхождение ее. Россия уже тысячу лет в промежутке между двумя цивилизациями, существующими на земле: традиционной и техногенной. И сама — расколота. Не по душе ей ни одна, ни другая цивилизация. Ни удовлетворение от слиянности с природой, миром, ни удовлетворение от победы над миром и природой. Ни застой, ни прогресс. А если заподозрить, что техногенная ведет человечество к гибели, традиционная же смертельно ранена техногенной и уже не есть надежда человечества, то...
Ну чем, казалось бы, не хвала локализму (по Ахиезеру, это догосударственность: когда люди живут общинами, где все знают друг друга в лицо) воздается в рассказе Евгения Батурина «Младший “Помпа”»?
«Мой мир прост, в нем живут мама и папа, дядя Петя, тетя Валя, матросы с «губы», просто матросы, лейтенанты из нашего полка, их жены и многие, многие другие, кого я очень люблю и без которых не было бы в этом мире меня, а даже если бы и был, то без них и быть бы мне не хотелось».
Или вот:
«Я понимаю папу, мне тоже нравится смотреть на попки, обтянутые бархатом и крепдешином. Они все выпивают и вкусно закусывают, в промежутках между танцами пытаются петь. Даже за столом они обращаются к дяде Пете и папе очень вежливо: товарищ майор, товарищ капитан. Офицеры у нас в полку все лейтенанты, младшие, старшие, просто лейтенанты, кроме дяди Пети, папы и Помпытеха дяди Паши. Лейтенанты все очень хорошие и благодаря им мой запас шоколада никогда не истощается. Они все молодые... Иногда мы их хороним, когда по два, когда по три».
То есть прорывается в повествование от имени шестилетнего малыша большое общество. Но теперь, после Ахиезера, мне ясно, что центр жизни — в локализме, как и тысячи лет на Руси. — А за государство же жизнь кладут?.. — Не за государство. За свою локалистскую жизнь. И в этом грусть — слишком мелко. Инерция какая-то чего-то большого когдатошнего. Не даром вещь кончается щемящей нотой:
«Жека вырос, он не стал морским летчиком, но стал лейтенантом и капитаном и... неважно, кем он не стал. Ему вот-вот стукнет пятьдесят, давно нет мамы, тети Вали и дяди Пети, а папе семьдесят пять. Жека, как и они, с самого детства защищает Родину, как те лейтенанты, защищает как может и будет защищать, пока не умрет.
Но иногда он почему-то думает: «А стоит ли она этого?»
Родина..?
Молчит..!
Наверное, стоит, раз мы все её защищаем..!»
Аж знаки препинания в самом конце поставлены неправильно. — Слишком необычный поворот обычного...
Задумался «я»-повествователь.
Но он уже давно подспудно думает.
«Когда тебе шесть лет, мир прост и ясен, он состоит из гарнизонной коммунальной квартиры с казенными табуретками, казенными столами, казенными кроватями и казенными жильцами — людьми служилыми и иже с ними. На каждом элементе этого мира, будь то стол, табурет или радиоприемник синей масляной краской написано имя. Кухонный стол, например, зовут очень просто инв. № 014, любимую табуретку цвета морской волны величают сложнее — инв. № 544, а вот трофейный немецкий приемник с проигрывателем имеет два имени: громкое металлическое на груди — «Telefunken» — и сзади скромное, все той же синей масляной краской — инв. № 007».
Папа Жеки помощник командира полка по политработе. Живут они в коммуналке вместе с комполка. Вся мебель казенная. Летчики. Элита, казалось бы. — Нет. Еще эсэсэсэровская обида, помноженная на послеэсэсэровскую, когда вовсе чуть не развалили армию, сквозит в этих строчках ныне пишущего автора.
Так что: он ориентирован, автор, на техногенное общество с его достижительной моралью?
Баба Роза, еврейка, доживает в послесоветской несчастной России считанные месяцы. Она задержалась, чтоб внук закончил мединститут. Она переедет в Израиль. И ей до слез жалко главного героя рассказа, как оказалось, тоже еврея, Витю. Тот, как и положено вполне обрусевшему человеку, живет без расчета. И случилось, что он из-за этого, казалось бы, стал вором и наркоманом. И совершенно чужой ему бабе Розе его жаль до слез. А у нас впечатление, что жаль бабу Розу с ее достижительной нравственностью. То есть автор на такую мораль не согласен.
И след этого есть и в первом рассказе: «неважно, кем он не стал», неважно взрослому, о взрослом. Как неважно было Жеке, что мебель — казенная. Как любимой была табуретка по имени «инв. № 014».
А грусть...
Ведь в чем состоит локальная жизнь в полку? — Коньяк, танцы, вкусная закуска, Крым на отпуск, попытка переключить электросчетчик, чтоб не так много накручивал, амуры. Умеренный утилитаризм, по Ахиезеру. Промежуточный характер цивилизации. Что и разрушило большое общество (сперва Московию, потом Россию, потом СССР), не способное удовлетворить и локализм, и умеренный утилитаризм (который — в СССР — требовал все же не казенной мебели и квартиры для элиты армии). Что разрушит и нынешнюю Россию. И что смутно (и правильно) чувствует автор, Батурин.
Ибо нужно бы брать курс на следующую цивилизацию, постиндустриальную, в которой главное будет не материальное потребление, а духовное. Которого и следа почти нет в обоих рассказах. Как будто рок висит над героями автора, являющегося как раз представителем той части человечества, которая человечество и спасет-то.
Надо только уметь вслушиваться в то, о чем эти люди нам говорят.
Я себе позволю даже стихотворение Батурина «Пожухли травы...» соответственно своей идее-фикс проинтерпретировать. О чем там у него задумался глупый паучок под последним лучом солнца? — Это не паучок задумался, а лирический герой-наблюдатель рисуемой картины: «Подгнило что-то в Датском королевстве». Не только травы пожухли... Не зря троеточие стоит в заглавии. Троеточие обозначает, как в старом кинофильме говорилось, что очень многое нужно предполагать.
