Писатель пописывает, читатель почитывает. А у Тарасова, как бы, кожи нет на теле. И грех лезть к его читателю с толкованиями, когда, кажется, любой и без тебя понимает, что тут атас, и не до тебя.
Лава чувств. И из-за любви, похоже: «А всё вокруг спасается ... и все парами...» Каждой твари по паре... Правда, в Ветхом Завете, вроде, хлопотали не о любви, а о Боге, ради которого все и живут, в том числе и размножаются. Жизнелюбие во имя Бога... Но мне кажется (я пришел читать стихи Тарасова после чтения его рассказов), что Тарасов хлопочет о любви, а не о Боге. Любовь у него превыше.
А у меня давно уж есть собственного изобретения идея, что любовей (я для этого случая даже слово изобрел для русского языка; жаль, оказалось, приоритет не у меня) — любовей много. Так о какой хлопочет Тарасов?
И те, кто меня уже знает, пусть не удивляются. Любови связаны с идеалами. Каждая со своим. Которых тоже много. И которые изменяются. Циклически. Плавно превращаясь друг в друга, иногда даже в жизни одного человека проходя полный цикл. А иногда даже и на второй заходя. (У кого-то, правда, за всю жизнь в сущности не изменяется ничто такое...)
Впрочем, я упростил. Лучше говорить не о цикле (круге), а о его развертке — синусоиде. И даже похлеще. Моя — с инерционными вылетами на перегибах. Для несгибаемых.
(Кому становится противно, должен немедленно бросить это читать).
Меня просила редактриса написать манифест о символах моей литературоведческой веры. Так я думаю: не повод ли на материале стихотворения Тарасова «Ной» сделать хоть часть просимого...
Тем более, что в художественности (да, по Выготскому, конечно) Тарасову не откажешь — противоречия у него так и брызжут: Ной Библии, спасающий все живое на Земле — и Ной Тарасова, спасающийся только сам. Они оба тут присутствуют. Хотя бы выбором имени — Ной. Спасение, по Библии, во плоти — и, по Тарасову, спасение лишь в духе. Ведь тарасовский Ной тонет. Люди, мир слишком плохи (за что и наслал Бог потоп на землю). И, в отличие от библейского, Бог Тарасова так и не поверил в людей и в созданный им мир. Он решил оставить мир жить во плоти без себя, а самому — с единственным, с Ноем — жить в духе. Для чего Ною нужно не спастись во плоти, утонуть, и тем спастись в духе.
Перечитайте стихотворение.
И посмотрите, какое отчаяние у Ноя от утраты жизни: «И бытие куда-то». Какая мерзость была б, если б это было грамматически правильное предложение со знаками препинания. Хоть с тире, например, для замены отсутствующего сказуемого. Хоть с точкой в конце — финал же.
В старину про поэтов говорили «убогий», в смысле «у Бога»...
Вот велик внешний язык! Но насколько ж велик внутренний, убогий, без синтаксиса, с проглоченными словами! Как много можно им «сказать»! Нет точки — нет конца — вечная жизнь какая-то. Какая-то... Какая? — Страшно ж. А все же бесконечная — и точки нет — счастье! Противоречие и тут.
Вот ими-то тоже — и даже в первую очередь — может похвалиться поэт как таковой перед нами всеми: он умеет сказать непередаваемое. Умеет донести до нас внутреннюю речь (которая есть смысл) доходчивой внешней речью, максимально близкой к внутренней. (Это тоже — из идей Выготского).
Можно, кажется, без конца писать чуть не о каждом звуке этого потрясающего коротенького стихотворения.
Но я больше не буду о противоречиях без того, зачем они. Я хочу — о том, что они значат. Какую любовь воспевает Тарасов?
Я буду примеривать письменно, в режиме писания, не зная, к чему приду.
Самоцитата. «5 — Любовь — глубоко индивидуализированная, личная социальная сила; внешнее сближение — от случайности; на самом же деле — оно от общих высоких стремлений» (http://art-otkrytie.narod.ru/pushkin4.htm).
Спрашивается, случись такая в жизни лирического героя стихотворения — велика ли вероятность измены ему со стороны той, кого он любил? При глубокой индивидуализированности любви — мыслимо ль большое число таких любовей за жизнь? Не вероятнее ль всего, что она б, глубоко индивидуализированная, случилась вообще лишь раз? Проклял бы он весь мир даже в случае измены и такой подруги? У него ж были нелюбовные высокие стремления. Они ж остались бы. Было б чем жить и помимо любви. Не соотносится ли такая любовь с подъемом общественной жизни? Например, с массовым энтузиазмом исторически недавних строителей социализма, веривших, что они — авангард человечества. А что щепки летят — так лес же рубят. Что-де сравнится с мировой революцией. (И не одиночны подобные исторические подъемы в человеческой истории... Потому даже и имя легендарное может быть привлечено для лирического героя).
Но привлечено имя Ноя, имя времен конца света, пусть и не вполне состоявшегося. Потому 5-й вариант любви не является идеалом Тарасова. Да и сам он живет в катастрофическую эпоху.
Самоцитата. «2 — Что мне за дело до вашего характера? И разве красивые женщины должны иметь характер? Самое существенное — глаза, зубы, руки и ноги...
Это необузданная жажда жизни со всеми ее радостями...
Они страстны, влюбчивы и доступны...
Она пользовалась жизнью очень просто, по-видимому, ничего не искала в ней, кроме удовольствий, и постоянно отворачивалась от романтических ухаживаний, словно ждала чего-то более серьезного и дельного».
(Это — низ Синусоиды идеалов).
Вот это уже ближе к характеру библейского Ноя. Тому выжить и жить важно, а не как жить. Лишь бы — не гневя Бога.
А тарасовскому?
С одной стороны — горечь жизни с Богом: «Безвестный, невесомый и немой / Утопший, не исполнившийся Ной» (все негативные определения). С другой — никчемность жизни без Бога: «А всё вокруг спасается — без Бога, — / И в лодках, и все парами» (это выделяющее тире... и в какой момент).
Нет. Тарасов не мещанин.
Так, может, демонист? Вон ведь — смертельно опасная ситуация не негативно описана: «Воспалены все чувства... / А то, что называется водой — / Стеной от всех и новою средой». Выделенность из всех — прельщает.
4 — Яростное оскорбление любви: разоблачить пленительный кумир, растоптать идеал чистой женственности и показать воочию призрак безобразный, скрывающийся за ним».
(Вылет субвниз с Синусоиды идеалов).
Однако демонисту ж плохо — слушаться Бога. Тарасовский же Ной явно послушался. И — по идейным соображениям. Ему тоже не нравятся ни измены, ни изменники.
Что еще? — Простой спуск.
Самоцитата. «1 — Полное самоотвержение и привязанность, которые ни от чего устать и ослабеть не могли; в своем незлобливом смирении рада была (рад был) и малому. Это любовь периода примирения с действительностью».
Нечего и время тратить. Лишь в минутном обольщении может показаться, что тут — «тепло»: «И я — плыву, — по травам и по весям». Дальше с каждым словом нарастает негативизм ауры примененных слов. Успокоением не веет от стихотворения.
Остается вылет сверхвверх или в сверхбудущее.
Самоцитата. «6 — Она предстает не как свободный выбор, а каприз, фатальная неизбежность, нечто из царства необходимости. Кроме полового влечения нет иных мотивов для развертывания любовной интриги, ибо в обществе нет более почти ничего, что могло бы сблизить людей. Любовь — с первого взгляда, как магическая сила, колдовство, которое нельзя вплести в ткань реальной жизни.
7 — Любовь одухотворенная, эфирная и даже носит какой-то мистический отпечаток. Платоническая любовь».
Так платоническая сразу отпадает. Плавание бесплотным по весям (селениям) не может быть ради сладких воспоминаний о местах платонической любви когда-то плотского Ноя. Из-за уже рассмотренной негативной ауры конца стихотворения. Хоть не данное «в лоб», невозможное для цитирования и значит, что негативное не может быть тем, ради чего все написано. Пусть даже и в ударном месте стоит (в конце). И, следовательно, может — в столкновении с другим негативным, спасением без Бога, — дать позитив: платоническую любовь как идеал.
Все-таки тоска в конце и по плоти ведь тоже.
Значит, вероятнее — другая из 7-го варианта: любовь одухотворенная. В сущности, та, что из варианта 5-го, только отнесенная в почти мистическое сверхбудущее. Ибо в настоящем (5-й вариант) она невозможна.
В настоящем возможна только по варианту 6-му. А та отвергается из-за «без Бога», хоть она и духовна. Ибо очень уж мучительна. Что тоже отвергнуто общим впечатлением негативности надрыва.
Может, у меня тут что-то и не сходится. Но чувствую и думаю, где-то тут и лежит идеал Тарасова.
12 декабря 2005 г.
ПРОВЕРКА
«Совершенно обнаженная девочка» название. Значит, высокодуховным идеалом движим был автор так названного рассказа. Чего можно ожидать по принципу Выготского и что соответствовало б моему же выводу из разбора его стихотворения «Ной».
Проверим.
Перед нами монтаж из всякого рода так называемых низких моментов жизни героя. В отрочестве — выброс сублимации (направление сексуальной энергии (либидо) на несексуальные сферы) в виде дергания за Валины косички и обзывания ругательным в России словом «еврейка», десублимация (обратное перенесение сублимированной инстинктивной энергии на первоначальный сексуальный объект) в виде подсматривания за нею в бане и рисования ее голой. Художником, через десять лет, — попытка в своей студии, что ли, овладеть ею, воспользовавшись, видно, ее высоким волнением от его картин (стандартный прием людей искусства по использованию искусства в, опять так сказать, низких целях). Моряком и разным другим человеком — переключение сексуальной энергии с единственно-желанной Вали на более доступные объекты и субъекты.
А кончается, еще через тридцать лет, при новой встрече, обнаружением обоими пропажи у него этого вечного к ней сексуального влечения:
«— Ты совершенно не постарел, Коля, но это совсем не ты».
И ведь не потому, что она постарела. Он ей не врет:
«Бог мой, да ты совсем не изменилась, Валенька! — всё такая же красивая! сколько же лет прошло...»
Соврать он хотел было о другом, о своем к ней былом сексуальном вожделении, о котором она-де знала.
Но она знала и другое — что он ее любит всю жизнь еще и одухотворенной любовью. Это не произнесено ими и не написано автором. Но об этом озаряет читателя.
В самом деле, что сказал ему, подсматривающему за ней в бане, ее долгий взгляд в его глаза (повторенный через сорок лет), тогда бросивший его в слезы? — Что он же не так ее любит. И ее теперешнее: «но это совсем не ты», — говорит опять зафлиртовавшему ему, что он всю жизнь прожил не по-настоящему. Береги честь смолоду… — И, может, Валя была б всю жизнь с ним.
Вот какая возможная жизнь вдохновила автора на создание этого рассказа.
