Неуклюже (а боюсь, что так выйдет) — написать о маленьком рассказике больше слов, чем их есть в самом рассказике. Но уж больно он хорош. Я о вещице под названием «Захлопывая книгу — знай...» Светланы Рублевой.
Если не ошибаюсь, самый сильный крик литературной моды в идеологическом (не прикладном) искусстве за последние десятилетия был крик постмодернизма. Кто как, а я его понимаю пофигизмом. Нет, мол, идей, ради которых стоит творить. И потому нужно надо всем издеваться. В том числе и — над читателями, и — над собой. Раз талант есть и не творить невозможно.
Так Светлана Рублева посмеялась над этим пофигизмом-постмодернизмом.
Я для себя поначалу ее рассказ переназвал «Выдумки». То же, думал, и у нее предполагается, если убрать троеточие в заглавии: «Захлопывая книгу — знай, всё там выдумки». А нужно — жить земной жизнью и не задумываться.
Явно улыбается автор по поводу мальчика-рисовальщика, создателя Мудрозябры и серого пятна:
«Серое пятно, конечно, получилось как-то неожиданно и что оно обозначает, надо ещё придумать...»
И заканчивает этот сюжет приземленно: мальчик кончает творить-выдумывать и идет кататься с горки на санках.
Менее явно улыбается Светлана Рублева по поводу Марины, читательницы книжки об этом мальчике. Читательница-то — женщина практичная, знает, как использовать книжку: для усыпления дочки. Но и — мечтательная. Придумала, что ее любовник «может быть, станет отцом её Сашеньке».
Улыбку автора я предполагаю из-за троеточия касательно любовника. Маринины-то руки у того на плечах, а его руки где?
Из дальнейшего следует, что долгонько что-то там только про «Марину и её Сашеньку».
Неявно, но все же улыбается автор и по поводу «романтика и путешественника» Георгия Дмитриевича, читателя романа о Марине. Он-то, Георгий Дмитриевич, человек хороший, мечтательный (с одной стороны; как и мальчик — рисовальщик-выдумщик — с одной стороны, как и Марина — с непрактичной, опять же, одной стороны). Ему-то, такому, ожидается, что с Мариной и ее Сашенькой будет все хорошо.
Улыбку автора можно вычитать из наличия другой, противоречащей первой, «стороны» Георгия Дмитриевича — обывателя (раз хорошего семьянина).
Ну и смеется Светлана Рублева и над Богом, создателем и читателем книги бытия, в одном из миров которой есть Георгий Дмитриевич и автор романа о Марине. Бог тоже раздвоен. Он, выдумщик других, обратил, наконец, реалистическое внимание и на себя: заигрался он в творчество и... одинок. В этом, однако, смеха нет. Есть сочувствие. Смех же — над испугом Бога, что он не одинок. Хуже того. Он оказывается параллелью серого пятна, рассматриваемого, Мудрозяброй, придуманной первоначальным мальчиком. Слово-то какое смешное — Мудрозябра. Так если при мальчике оно еще куда ни шло (чем бы дитя ни тешилось...), то здесь...
Смешно, что и Бог — выдуман. По крайней мере, таким. Выдуман-то автором, в конечном итоге. — Не над собой смеется автор? Не постмодернист он?
Нет. Не над собой. Вся эта забавная юмореска по всем статьям развертывается строго в антисимволистском направлении, очень серьезно порывавшемся 100 лет назад к сверхбудущему и в сверхисторию:
Быть может эти электроны —
Миры, где пять материков...
И, помня про смех, кажется приемлемым понять, что это приземляющий смех и в том и состоит пафос Светланы Рублевой.
Но это было б все же несколько «в лоб», согласитесь. Намек. А намек не атрибут художественности.
Зато, если вспомнить, что тут настойчиво всюду проводится как бы двухсоставность персонажей и не обязательно перевес усмешки — над стороной возвышенной, так сказать... Смеются тут и над сниженным. Например, — то, что нам смешон испуг Бога. Он лишен элитарности и смешон в новом качестве. Георгию Дмитриевичу — за любовь к семье и дому — тоже досталось.
И тогда...
Перед нами же типичное соединение несоединимого — в веках повторяющееся барокко! Не витает в облаках и не прячется в себя или в семью Светлана Рублева. Ее вдохновляет пафос мудрости умеющего жить в этом противоречивом мире после эпохи перемен.
*
Остается теперь лишь проверить, есть ли этот пафос в других произведениях автора.
«Миниатюры». Комментирую.
«Вот так».
Хорошо, если и этой жизнью живешь, и записываешь что-то стоящее. Вот только плохо, если жить-то будешь по-настоящему, а записывать — так.
«Просто свекровь».
Нехорошо — двойные стандарты. Надо б обе стороны оценивать объективно.
«Дружба».
Вот как у людей бывает — мол, дружба. И на словах, и на делах. Но... до первой необходимости чем-то пожертвовать для нее. — Плохо.
«Эгоистка».
Теория разумного эгоизма в действии — и все довольны, и я. Соединено несоединимое!
«Оно».
Было другое, было, да прошло. А теперь — хорошо: стабильность после эпохи перемен.
