Показательно толкование самими голландцами термина «живописный» (голл. schilderachtig — достойный изображения) в смысле: простой, не требующий особого размышления, но полный заимствованного у природы изящества сюжет
В.Г. Власов
Сомнения никогда не оставляют меня насовсем.
Вот так и с Ларой Галль. С ее претензией на экзистенциализм...
Во второй статье о ней я отталкивался от одной картины, научившей меня, «что даже достижимый идеал изрядно трудно достижим».
Так я умолчал тогда, что это была за картина. А там было нарисовано, как Юлия, дочь императора Августа, стоит, сосланная на необитаемый остров за разврат, на берегу моря, в шикарной одежде, безумно красивая, и грустит о былом.
Ну чем, казалось бы не супервумен римской эпохи. И если я согласен считать все идеалы в чем-то повторяющимися в веках, то чем эта Юлия не экзистенциалистка времен до новой эры?.. И почему б тоскующих и депрессирующих героев и героинь Лары не считать порождением все же экзистенциализма?
Впрочем, я ж и с самого начала, разбираясь с этой картиной, счел ее порождением духа аристократического мещанства рубежа XIX и XX столетий. Да! Как это ни парадоксально — совместить в одном понятии аристократизм и мещанство.
Пошло, когда естественное и достижимое достижимо без трудностей. И как-то возвышенно, если — с трудностями.
Перед пуританскими законами Августа (по которым наказали Юлию) в римской империи царил ничем не ограниченный разврат, браки почти не заключались, рождаемость падала, и государство шло к краху. Разврат не был признаком особости. Он стал бытом. И не перестал им быть мгновенно с принятием пуританских законов. Только приобрел тенденцию стать образом жизни сверхчеловеков. Поэтому Юлия, за красоту и блуд считавшаяся на сладострастном Востоке богиней любви, в момент своего заключения еще почиталась все-таки как олицетворение хоть и трудно, но достижимого и естественного идеала. Ее знатное происхождение и опала придавали лишь блеск опошлившемуся было идеалу. Омещанившиеся аристократы с введением новых законов не собирались еще становиться государственниками.
Ничего экстремистского не было и в картине. Лоск и шик академического стиля не экстремизм обслуживал, а возвышенную естественность.
И когда я — в первой статье — сравнил рассказы Лары еще и с голландскими натюрмортами, то сомнения у меня тоже не исчезли.
Есть о тех натюрмортах такая отрицающая оценка: «Голландской живописи не свойственны итальянская идеализация, немецкая экспрессивностъ или французское изящество» (http://www.popular-design.ru/info.php?id=42137).
А изящество — присуще прозе Лары Галль.
И когда я читаю, скажем, в рассказе «Еда, депрессия и утка с черносливом»: «армянин с чертами Азнавура», «бальные узкие черные туфли, черные брюки (стрелка — лезвие)», «агатовые запонки» и элегантное «все», завершающее описание внешнего вида изысканного изготовителя шашлыков, — когда я читаю: «Эти шашлыки были неземными», «Чудо пресуществления», «Важно обставить все ритуально», «Желто-сливочная шкурка», «корицей тонкого помола», «мускатный орех», «величаво-вялый чернослив» и т.д. и т.п., я — опять и опять — начинаю колебаться, не зря ли я записал Лару Галль в мещанки.
Но я вспоминаю, что и у голландцев в натюрмортах еда зачастую — экзотическая, посуда — дорогая, фрукты — сочные, крупные, спелые, скатерти и салфетки — белейшие, все красивое, роскошное, самое-самое. И вспоминаю Эжена Фромантена, заметившего, что все это рисовалось, когда страна вела 80 лет подряд освободительную войну. То есть их, голландцев, достижимый идеал был достаточно трудно достижим.
И я успокаиваюсь.
И понимаю, что все эти «депрессия», «меня уже не ждут», «Я не пришлась по вкусу», «Торопиться уже некуда», «Мне совсем не хочется есть» и вообще: «мы не ищем легких путей, да, дорогая? Мы себе создаем трудности сами, нам без них — никак», — все это — как война для голландских художников, как законы Августа для боготворящих Юлию. Все это в веках повторяющееся идеализирование аристократического мещанства, возвышенной естественности.
Которое нельзя не назвать низостью в сравнении с другими идеалами, имеющими место быть на свете.
От этой низости художник не теряет в достоинстве. Достоинство состоит лишь в количестве столкновений типа «депрессия и утка с черносливом» и «саркофаг. И жить дальше».
Я нарочно взял самое начало (название) и самый конец рассказа. Я этим хочу намекнуть, что между началом и концом полно таких же столкновений противоположного. Однако зачем намекать, если можно получать наслаждение — смаковать их, одно за другим, возникающих в таковом, сталкивающемся, качестве по мере вдумывания в текст.
(Подсознание-то давно все себе выявило. Но то — подсознание. А есть же прелесть осознавания, прелесть углубленного чтения, медленного чтения, как это называется по-ученому).
Итак.
Вопрос. Зачем Лара Галль (скорее всего ее подсознание — точнее будет) вставила в начало рассказа армянина Степана?
Ответ с точки зрения художественного смысла (жившего в неявном для авторского сознания виде).
Для противопоставления трагически ранней смерти Степана в сорок два года с финальным «жить дальше» «я»-героини, которой «уже скоро будет столько лет, сколько тебе [Степан]».
Тот не сумел, отдаваясь любимой работе, получая достижимое счастье, им удовлетвориться. И «я» его переживет. Потому что для Степана, видно, идеал был в недостижимом. Не зря «Он был из тех мужчин, кому все женщины — девочки». Каким-то максимализмом веет от этого. А максималисты долго не живут. Жизнь их, как говорится, сжигает. «Я» это знает и не нарывается. Весь этот фонтан ее гастрономии не зря в рассказе во много раз превосходит фонтан гастрономии Степана. «Ей» удается-таки уравновесить тайную душевную драму в своем повествовании «нам». Ведь в трагедии как? Герой умер — зритель унес его идеал в своей душе. Так Степан — не герой. Герой — «я». А она-то будет «жить дальше». И не просто жить, а со смертью в душе («саркофаг»). Как та Юлия, которую оторвали от естественной жизни. Значит, да здравствует естественная жизнь! Тем более, что она трудно достижимая.
Вопрос. Зачем Лара Галль ввела в сюжет какую-то грубую женщину, говорившую: «Доёдывайте»?
Ответ. Для противопоставления ее грубости своей изысканности. Ибо только истошная изысканность отношения к еде героини способна уравновесить ее потрясенный дух женщины, отвергнутой мужчиной.
Конечно же, мужчиной. Не зря отдана ее мужу привычка говорить это грубое «ЁДЫ». Оно произносится мужем с иронией. То есть он — достойный человек. И только от жены зависит, сохранится ли брак. И значит, он сохранится, потому что он — ее идеал. А она умеет достигать. Пусть даже и фантастически достигаемым уравновешиванием своей эксцентрики.
Ответ. Чтоб не было лишних, кроме внутренней огнеопасности героини, резонов для разрушения семьи. То есть для того же, для чего и муж сделан достойным.
Вопрос. Зачем в рассказе упомянут Генри Миллер?
Ответ. Затем что этот писатель с точки зрения некоторых — порнограф. А может, я не знаю, и сам «п р и ч а щ а л с я миру человеков простым соитием с любым гендерным коррелятом». По-простому говоря, испытывал благодать от соития с любым человеческим существом женского пола от глубокой старухи до несовершеннолетней. — Недостойный (в пику мужу) мужчина. Видно, такому-то и «не пришлась по вкусу» героиня. Или что-то наоборот — противопоставление. Может, она травит себя издевательством, типа: что? думала, они все падки (не во все же мне проникнуть!)
Вопрос. Зачем упомянут Кащей?
Ответ. Затем, что Кащей-то не отказался б от красавицы. А этот — отказался. От красавицы! Тем ужасней!
А чем ужасней, тем интересней ТАКОЕ преодолеть. И уравновеситься. Что есть идеал.
Вы видите, уже некая бездна начинает дышать в этом коротком рассказе. — Что значит талант!
А где, спросите, противопоставления в голландских натюрмортах? — Есть так называемый минус-прием. Не рисовать, например, то, что актуально. Война ж шла. — Молчок о ней. Важно то, что не война и не изысканная еда, а просто обеспеченность жизни.
Но не исключено, что я ошибаюсь. И с Ларой Галль — тоже. И потому все возвращаюсь к ней.
