Есть мнение, что история искусства есть история духа, выражаемого большими стилями, повторяющимися в веках, мутируя и уменьшаясь в длительности повторов и числе своих адептов. Постмодернизм — один из таких стилей.
С появления Жуковского в русской литературе известно, что логичность, ясность, столь ценимая в классицизме не нужна и вредна романтизму, разочаровавшемуся в Разуме. И разочарованному во внешнем мире, певцу мира внутреннего, неясного, неопределенного, тогда не нужны еще и главные значения слов. Хватает второстепенного какого-нибудь значения, если ассоциация получается нужная этому внутреннему миру.
Скажем, слово «дай»... Его обычно произносит не имеющий, нуждающийся, он обращается к кому-то. Но если в стихотворении не понятно, к кому это обращено, и если слово выделено в отдельную строку, то начинает звучать повелительное наклонение глагола, выпячивается всесилие внутреннего мира, освободившего себя от зависимости от мира внешнего. Солипсизм дан таким «дай». Solus — единственный + Ipse — сам. Несомненна реальность лишь одного моего сознания. Конечно, всего лишь лишенец прибегает к такому деформированию действительности. Главное значение слова «дай» не исчезает напрочь. Но поражение несчастного оборачивается победой.
Это я подступил к стихотворению Алены Кривецкой «Такая игра».
Всмотримся в другие его элементы.
«Роль без зала и оваций»... Это не репетиция. Потому что действует ассоциация от наличных в стихе «зала и оваций».
В обычном сообщении кибернетики вычленяют три механизма: 1) ассоциативный (когда создается впечатление от набора слов), 2) корреляционный (услышим: сапоги всмятку,— и понимаем: не вяжется), 3) грамматический (проверяешь рукопись статьи поздно вечером в усталом состоянии; взгляд скользит по строчкам, обращая внимание лишь на то, присутствует ли в каждой фразе подлежащее и сказуемое, согласованы ли они в роде, числе и падеже... Это — работает лишь грамматический и дремлют ассоциативный и корреляционный механизмы).
Почему у Кривецкой тут дремлет корреляционный? Почему выпирает абсурд? — Может, от предшествовавшего длиннейшего «безукоризненно». ТАК стараются скорее на премьере, чем на репетиции.
Ну а зачем автору абсурд, вы уже прочли.
Каковы сами по себе слова «расчетливый» и «выгоды»? — Довольно позитивны. Обыденная точка зрения ближе к презумпции Разума, вот они и позитивны. — Не то у Кривецкой. Потому что она их поместила вон в какое окружение: «расчетливый банкир, Где обманы, выгоды, измены». А чуть раньше стоят сюда же относящиеся нехорошести: «холодный» и «бушующий». — И где это находится все? Во внешнем мире или во внутреннем? — Там «банкир». Там не мысленные операции, а реальные действия. Живого человека, банкира. Конечно же, это внешний мир. Воспевается-то романтиком внутренний мир. Вот внешний для него и негативен.
А может, то не внешний, а высший? «Где судьба»... Что-то мистическое, надмирное? — Но троекратная анафора «Где» в ответ на «Где», соединенное с якобы надмирностью, это четыре раза повторенное наречие, связанное с уточнением обстоятельства места, — говорит о приземленности, а не надмирности. А стоящее в стихотворении «Якобы», относящееся к этой приземленности, ее еще и обесценивает. Вполне в духе упомянутого солипсизма.
И еще — тема театра, взаимопревращений. Притворство — непритворство. Счастье — несчастье. Моральность — аморальность. (Или лучше не погружаться в эту пучину.) — Царство иррациональности, рожденное разочарованием в рациональности.
Казалось бы, можно кончить этот синтезирующий анализ.
Но почему как-то не чувствуется УТВЕРЖДЕНИЯ нового идеала, сменившего идеал рациональности? Как-то недопревращено поражение в победу. Бьющий по мозгам сюжетный перевертыш с театром посильнее все же непросто осознаваемых романтических изысков в лексике. И название — «Такая игра» — имеет, помимо театральной игры (двусмысленности относительно таких огромностей, как искусство, правда/добро и жизнь), — имеет смысл уничижительный — игра, что находится в ряду с развлечением, занятием.
Наше время, говорят, — время смерти идеалов... Постмодернизма. Название «Такая игра» имеет ведь смысл: «Пустяк».
И другое стихотворение Кривецкой имеет подозрительное название — «Ничто» *.
«Я не верю в любовь». — Демонистка, казалось бы (что почти то же самое, что романтик): вон — и смерть презирает. Но... «Я оставлю ее на потом», любовь. — Ирония. Отнят и этот идеал. Да и «в лоб» было бы оставить демонизм: «Я не верю в любовь».
Третье стихотворение — «Стихус суицидус». — Опять в названии насмешка над демонизмом.
К чему ведет сюжет? — 1. «кого-нибудь любят» (не известно, кто кого) — «их кто-нибудь любит» (совсем маловолнительно для объекта любви). — 2. «СПА-А-А-АТЬ» (еще менее волнительно). — 3. «Мой последний день Завершается» (это смерть? — вряд ли, судя по названию; скорее нирвана какая-то: «Нет ни грусти, ни одиночества... Нет ни горести, ни отчаянья»). Или что если вообще все идет просто к пофигизму?
Под стать и название четвертого стихотворения — «Destructio». Содержание, правда, «лобовое». — Ну так сколько же может держаться на пике продукция человека, не одержимого никаким идеалом?
Есть, правда, и «Constructio». Но оно, похоже, не отличается от своего противоположно названного стихотворения.
Хватит.
13 октября 2006 г.
___________________________________________
* Первоначальный вариант. — Ред.
Статьи С.Воложина (указаны авторы рассматриваемых произведений):
