ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Кирилл КОВАЛЬДЖИ


 

Кирилл Владимирович Ковальджи родился 14 марта 1930 года в селе Ташлык, в Бессарабии, входившей тогда в состав Румынии. Окончил Литературный институт им. М. Горького. Первая публикация в 1947 году, первый сборник стихов «Испытание» в 1955 году в Кишиневе. Автор многих поэтических и прозаических книг, среди которых книги стихотворений «Лирика» (1993), «Невидимый порог» (1999/2000), «Обратный отсчет» (2003) и наконец — «Моя мозаика, или По следам Кентавра»

Ковальджи К.В. Моя мозаика, или По следам кентавра. – М.: Союз писателей Москвы, «Academia», 2013.

Твердый переплет.

Страниц: 472

Тираж: 1000 экз.

В книге четыре части. Первая — короткие рассказы, страницы биографии, вторая — «Литературные портреты» (русские писатели, молдавские, румынские), третья — вольная, своеобразная — похожая на «Опавшие листья» Розанова или на «Жизнемыслие» Гачева. Беглость записей, ассоциаций, полемики чередуется свободно, прихотливо, создавая насыщенную культурную, интеллектуальную атмосферу вообще и внутренний мир автора в частности. Четвёртая часть — мысли об искусстве, философии, религии, политике...

Александр Карпенко. «Мозаика-жизнь». О новой книге Кирилла Ковальджи

Купить книгу:

moscowbooks.ru/book.asp?id=675176

Скачать электронную версию. Формат PDF. Объем 1,1 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Кирилл Ковальджи
МОЯ МОЗАИКА или ПО СЛЕДАМ КЕНТАВРА
Фрагменты

 

МНЕ 14 ЛЕТ...

 

«Мне 14 лет»... ни с того, ни с сего название известного эссе Вознесенского вдруг повернулась ко мне вопросом: а что было со мной в том же возрасте?

Мне четырнадцать лет исполнилось 14 марта 1944 года. Однако дело не в игре четвёрок, а в том, что в лицее был особенно запомнившийся мне урок истории. Учитель Нэстасе, темпераментный щеголь вдохновенно рассказывал о Юлии Цезаре, о его блистательных военных победах, государственном таланте, учёности и о его трагической гибели — кстати, случившейся опять же в 44-ом году, — правда, до Р.Х. Римские картины оживали перед моими глазами, заслоняя своим светом блики солнца в окнах и отменяя веселое чириканье воробьев. Вот брошен жребий, перейдён Рубикон, вот мимоходом подарена векам формула «Veni, vidi, vici!», а потом в тени пирамид — он прекрасный любовник прекрасной царицы Клеопатры. И какая гибель — смерть красна на миру -в самом Сенате... Картина была куда реальней реального 1944-го года, сотрясающего Европу.

 

Что такое действительность? То, что мы в данный момент воспринимаем. Она во всём своём объеме никому не видна, а для слепых котят — учеников, она начинается с древних времён, неторопливо догоняя современность, она навязывается воображению, заслоняя то, что перед глазами. К тому же в повседневности мы находимся там, где находимся, а на экране истории мы обязательно представляем себя в центре событий. Красочный рассказ о Цезаре делал каждого из нас свидетелем, сопереживателем. А это великое преимущество перед тогдашними гражданами Римской империи! Большинство римлян находились кто где, они в тот час понятия не имели о том, что произошло в Сенате. Был день, как день. Мартовские иды.

 

Театр истории устраивается для следующих поколений. Современники оказываются куда более посторонними в своей эпохе, чем будущие поколения.. Что сказали бы мы о фантасте, который приземлился бы на машине времени на безлюдной «древнеримской» лесной поляне?.. «Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?»

Действительность сегодня конкретна, а завтра неисчерпаема, — в этот момент она всего лишь частность, рикошет, косвенная причина несметного числа последствий.

 

Так вот. Сиял милый весенний день, на переменах мы, ученики румынской гимназии в бессарабском городке Четатя Албэ (ныне Белгород-Днестровский) катались по лакированному мраморному полу огромного коридора, шалили, прыгали, но, войдя в класс, волею преподавателя Нэстасе были вовлечены в тот ужас мартовских Ид, когда на глазах сенаторов был заколот гениальный полководец и вождь римской империи Гай Юлий Цезарь. Завистники и ничтожества осуществили дерзкий заговор против великого героя, он успел лишь накрыться тогой, чтобы скрыть от посторонних глаз безобразную картину убийства, успел еще бросить в лицо своему приемному сыну исторические слова: «И ты, Брут!»

Я почти физически чувствовал, как вонзаются кинжалы в поверженного Цезаря, чувствовал, как он мужественно и горько принимает незаслуженную смерть. А надо бы знать, что всего за несколько сот километров от нас войска Третьего Украинского фронта форсировали Южный Буг, грохотали канонады, в Берлине стучал кулаком по столу с военными картами разъярённый фюрер, а король Михай в который раз прикидывал, как избавиться от своего верного маршала Антонеску, поставившего страну на край пропасти.

По дороге домой я с моим коллегой Санду Кираном горячо обсуждали людскую подлость — тех, кто поднял руку на Цезаря, лучшего из лучших, чуть ли полубога... (Правда, обсуждали не только это — мы оба были влюблены в Алису Абрудяну — сестру нашего друга — сына директора румынского национального банка, расположенного в одном из красивейших особняков нашего города).

 

Не берусь судить о причинах расправы с Юлием Цезарем, стал ли он, или мог стать тираном, но уж безусловно вопиющей исторической несправедливостью было то, что Гитлер не был убит Штауфенбергом. Летней ночью того же 1944-ого года в Калафате я услышал по радио, что на Гитлера совершено покушение и что он, возможно, погиб (передавал Лондон). Известие было шоковое, но совсем не шекспировское. Гитлер не выглядел героем. Когда бы покушение удалось, война захлебнулась бы в том же 44-ом году (правда, невозможно угадать, как сложились бы отношения между союзниками, которые уже высадились в Нормандии), но совершенно ясно, что миллионы жизней были бы сохранены. Но увы!)

Спасение фюрера выглядело чудом и сам он настаивал на волю самого Провидения, — правда, никакой радости от этого чуда в воздухе не ощущалось — напротив, царило смятение, беспокойство и предчувствие грозных событий. И они не заставили себя ждать — не прошло и месяца, как сам маршал Антонеску был арестован в королевском дворце, а Гитлеру предстояло сделать именно то, что не удалось заговорщикам — убить Гитлера...

Властитель не может уйти от своей судьбы.. Недаром Лев Толстой не смог художественно воплотить легенду о тайном уходе Александра 1-го с трона, хотя ему очень хотелось. Да так хотелось, что сам на старости лет ушел из Ясной Поляны. Но это Человек! Это гений, творец и хозяин своей судьбы! А не заложник — раб преступной роли...

 

Но вернусь к тому, что я находился в воронке мировой войны, и мое положение выглядело двусмысленным. Я еще не так давно был советским пионером, мой отец ушел с Красной армией, а мы с мамой беженцами провели всю осаду 41-ого года в Одессе. А теперь мой друг и одноклассник был румынский мальчик, любитель поэзии Эминеску, он сидел рядом со мной на парте и пристраивался ко мне во время утренней молитвы (кстати, война с лёгкой руки Антонеску называлась «Крестовым походом против большевизма» — походом против моего отца, хотя он не был большевиком, а просто бессарабцем, которого мобилизовали, но оружия не дали — не доверяли, записали в стройбат)...

Мне отец часто снился, даже как бы являлся наяву — шел я как-то по улице и вдруг увидел впереди себя солдата с ранцем, он, полуобернувшись, остановился зашнуровать ботинок, и я чуть не кинулся к нему — он был вылитый отец. Вернулся? Как? Пленным? Но уже через мгновение понял — обознался.

Что я тогда понимал? Что-то понимал, но весьма своеобразно. Когда мы с мамой вернулись из Одессы, мы в сущности вернулись домой, да и сами румыны возвратились в Бессарабию, свою освобожденную территорию, жизнь была почти такая же как в мирное время — казалась, война не сегодня-завтра кончится. Правда, победа немцев и румын становилась с каждым днем всё сомнительней. Ведь это был 44-ый год . Как бы то ни было, а фронт, три года раскачивающийся туда-сюда вдали от наших мест в ту весну явно опять приближался к Бессарабии, и вскоре директор гимназии Истрате, старающийся сохранять спокойствие, позвал лицеистов в библиотеку, сообщил им, что учебный год заканчивается раньше времени и предложил всем ученикам взять любые понравившиеся книги к себе домой — по списку, чтобы потом (после войны) вернуть в целости и сохранности...

Так для нас весной переломился 44-ый год. Внутри большой войны мы, подростки, полностью её не осознавали. Мы играли в войну, лепили из глины танки, самолёты, корабли. Ямка, засыпанная песком во дворе, изображала море, в нём были даже подводные лодки. В военных играх нас увлекал некий абстрактный героизм, упоение победой и даже романтика поражения. Подростковая психика каким-то образом умудрялась охранять себя от треволнений, беды и горя взрослых. Этому способствовало и то, что по милости судьбы наш городок мало претерпел от разрушений и смерти. Потому трагедия Юлия Цезаря потрясла меня сильней, чем события, которые где-то далеко разыгрывали вполне живые современники, Сталин и Гитлер. Между ними и мной не было никакой обратной связи, то есть их действия могли вслепую весьма чувствительно сказаться на мне, в то время, как они сами для меня оставались в другом измерении, представлялись знаками катаклизмов, вроде землетрясений, стихийных бедствий.

 

Каюсь, но факт: в 1939 году, еще при румынах, мне импонировал Гитлер, его страстные заразительные речи в киножурналах, его сила, сокрушившая Польшу, а вслед за ней Францию и всю Европу. Потом в 1940-ом году, уже советском, мне нравился Сталин, его олимпийское спокойствие, его мечта освободить всех угнетенных и рабов. Потом, в 41-ом, опять при румынах, я видел карикатуры на кровавого Сталина, слышал рассказы о зверствах большевиков, включая Катынь. А осенью 44-го, вернувшись в советскую Бессарабию, узнал о зверствах фашистов — всё это так, но всё-таки я уже понимал полуправду любой пропаганды...

Кстати, Сталин любил называть себя в третьем лице, понимал, стервец, какая фантастическая разница между ним — сыном сапожника из Гори — и гениальным вождем всех времён и народов. Он и Гитлер внедрились как инфильтраты в сознание миллионов людей. Их имена действовали уже независимо от них. В жизни и Иосиф и Адольф мучились бессонницей, вставали, умывались, в туалет отправлялись (оба, кстати, страдали желудочными расстройствами), но при банальности их человеческих организмов почти невозможно проникнуть в их воспалённую психику, которой уже был недоступен здравый смысл нормального человека.

 

После покушения, после «репетиции» смерти фюрер слепо продолжал проигранную войну. А победитель Сталин упивался тысячами собственных прижизненных памятников, которые не защитят его от одинокой смерти на подмосковной даче в луже собственной мочи...

 

Я в тот день, когда мне исполнилось четырнадцать лет, не думал о современных мне вершителях судеб. Кто они такие по сравнению с Цезарем, в лучах славы которого светились и героизм, и достоинство, и благородство!

И все-таки в тот день я засыпал с думой об Алисе, двенадцатилетней красавице, принцессе моей мечты, она улыбалась мне, и по моему телу пробегала странная сладкая теплота, и еще непонятное напряжение... Не знал, что через годик напишу свое первое стихотворение о любви.

..........................................................

 

МОЯ МОЗАИКА или ПО СЛЕДАМ КЕНТАВРА

Фрагменты. Продолжение

 

ДНЕВНИК ВЕНЦЕНОСЦА

Дневник Николая Второго — психологическая загадка. Или мыслей нет, или царь не считает нужным записывать свои размышления. Тогда к чему записи, если самое значительное, а порой судьбоносное — за кадром?

 

1905 год, 9 января. Царь пишет:

«Тяжелый день! В Петербурге произошли серьёзные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных местах города, было много убитых и раненых. Господи, как больно и тяжело!»

Заметим: «войска должны были стрелять» в рабочих, желавших дойти до Зимнего дворца, то есть до него, до Царя-батюшки! Значит, согласен с кровопролитием, хотя это ему больно и тяжело. И не собирается разбираться и кого либо наказывать за стрельбу. Следом бесстрастно фиксирует:

«Мама приехала к нам из города прямо к обедне. Завтракали со всеми. Гулял с Мишей. Мама осталась у нас на ночь».

Опять же заметим, что «мама» приехала из Питера, где всё и произошло. Мама — всё-таки женщина. Неужели от нее никакой реакции?

 

Убийство Распутина никак не отражено в дневнике. Записывает всякую чепуху: 17 декабря вернулись с прогулки в архиерейский лес в полпятого (какая скрупулёзная точность!), а 18-го — в полчетвертого поехали вдвоем в поезд... день был солнечный при 17 градусах мороза, в вагоне всё время читал...

Что читал? И всё время? А как же Распутин? Только 21-го царь записывает:

«присутствовали при грустной картине: гроб с телом незабвенного Григория, убитого в ночь на 17-е дек. извергами в доме Ф. Юсупова, кот. стоял уже опущенным в могилу».

До и после этой фразы — опять почасовые подробности.

 

Наконец, 2 марта 1917 года. Отречение, «...вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с кот. я переговорил и передал им подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена, трусость и обман!»

Опять ему тяжело. И только. Неужели не понимает, что нельзя было передавать престол Михаилу, не спросив последнего? Ведь если тот откажется, то судьба России становится непредсказуемой! Скорей всего не понимает, не задумывается, потому что за этим следует удивительная запись:

«3 марта, пятница. Спал долго и крепко. Проснулся далеко за Двинском. День стоял солнечный и морозный». Фантастика. На вопрос — что делал Николай Романов после отречения — я никогда бы не додумался ответить: «спал долго и крепко».

Днем узнает: «Оказывается, Миша отрекся». Оказывается! То есть такого не предполагал? Однако и тут Николай Александрович не понимает, что произошло, не понимает, что во время войны рухнула империя, конец монархии. Он спешит себя успокоить:

«В Петрограде беспорядки прекратились — лишь бы так продолжалось дальше».

Человек — это стиль. Неужели убогость этих записей соответствует масштабу данной личности, стоявшей во главе такой страны 23 года?

 

И в заключение октябрьский переворот, взятие власти большевиками, по сути — революция. Вот как эти дни отразились в дневнике недавнего царя:

«25-ого октября. Среда. Тоже отличный день с ясным морозом. Утром показывали Кострицкому все наши комнаты. Днем пилил.

26-ое октября. Четверг. От 10 до 11 час. утра сидел у Кострицкого. Вечером простился с ним. Он уезжает в Крым. День простоял чудный... Долго пилил.

27-ого октября. Пятница. Великолепный солнечный день...» И т.п.

Комментарии излишни.

 

Шульгин рассказывает, что Пуришкевич сказал ему прямо о готовящемся убийстве Распутина 16 декабря. Как Шульгин отреагировал на это сообщение? А стал спокойно доказывать, что это не спасет ни монархию, ни Россию. Но и пальцем не пошевелил, чтобы предотвратить убийство. И молчал. Пуришкевич знал, что Шульгин не выдаст... И спустя много лет ему и в голову не приходит покаяться. То же и с отречением царя. Опять же Шульгин через годы не может понять в каком судьбоносном деле он участвовал. Верней, не жалеет о своем легкомыслии — настаивать на отречении царя якобы во имя сохранения монархии, когда было ясно, что дело совершенно не обеспечено.

 

 

НЕВОЛЬНОЕ СОМНЕНИЕ

«Деяния» апостолов быстро становятся деяниями только Павла. И то — основное внимание уделяется внешним событиям и чудесам. О сути Нагорной проповеди (а это главное!) нет ничего, только о вере вообще. И удивительно, что сочувственно приводится странная по своей несообразной жестокости история о том, как муж и жена продали имение, внесли деньги в христианскую общину, но часть утаили. Апостол Петр их по очереди разоблачил, супругов поразила смерть... Выглядит это так.

Петр говорит: «Ты солгал не человекам, а Богу». Услышав эти слова, Анания пал бездыханным... юноши приготовили его к погребению и вынесши похоронили. Часа через три после сего (?!) пришла и жена его, не зная о случившимся. (Как быстро похоронили! И жене ничего не сказали!) Петр ее допрашивает, понимая, какая кара может ее постигнуть: «Скажи мне, за столько ли продали вы землю? Она сказала: да, за столько. Но Петр сказал ей: что это согласились вы искусить Духа Господня? вот, входят в двери погребавшие мужа твоего; и тебя вынесут. Вдруг она упала у ног его и испустила дух; и юноши вошедши нашли ее мертвою и вынесши похоронили подле муже ее». Все себя ведут чрезвычайно неадекватно.

Это я не ради «критики» в духе Таксиля, а к тому, что на мой взгляд «Деяния» духовно, нравственно много ниже Евангелий, хотя считается, что писал Лука.

 

 

* * *

Говорят о кризисе современной поэзии. Что с ней?

Речь, конечно, не о сущности поэзии, а о ее воздействии, о ее реализации. Тут, действительно, разительные перемены. Если раньше, по слову Евтушенко, поэт был в России больше, чем поэт, то теперь телеведущий больше, чем поэт. Поэзия еще недавно была оазисом с живой водой посреди пустыни мертвой речи, поэзия была своеобразным «островом свободы». Теперь — половодье свободы, не видно берегов, плыви, куда глаза глядят, но — чур! — кругом болота и всякая муть.

Сущность поэзии не изменилась, изменился менталитет общества. С одной стороны — соблазн развлекательности — телевидение, видео, компакт-диски, интернет. С другой стороны — надо шустрить, устраиваться, добывать деньгу. Такая жесткая проза жизни, что не до стихов. Однако, она, поэзия, «существует и ни в зуб ногой». Просто форма ее существования иная и останется иной. Вместе массовости — индивидуальный выбор. Читатель выбирает поэта. Поэт — читателя. Беседа с глазу на глаз. Как при Пушкине.

Правда, теперь вместо цензора — товаровед. Но никто не запрещает с ним бороться!

Да, многим профессиональным поэтам пришлось туго. Мне, слава Богу, никогда не хотелось зависеть от этой «профессии». Кем только я не работал! Всю жизнь служил, получал зарплату. Одна из причин — защитная. Я старался в поэзии уклоняться от внешних обстоятельств, стремился сохранить в интимности себя как поэта, то есть человека излишне чувствительного, ранимого и не по годам романтичного. Были у меня такие строки:

 

Поэтом был помимо воли

в году на час или на два,

счастливый час любви и боли —

внезапный ток бессмертной роли,

а остальное — трын-трава,

слова при безглаголъе.

 

 

* * *

В «МК» на вопрос «Мог бы Ленин сейчас состоять в партии Зюганова?» Георгий Куманев, начальник Центра военной истории в частности заявляет: «Я не встречал ни одного грамотного человека, который объяснил бы, что плохого было в коммунистической идее». Неужели грамотный Куманев не знает, что «гвоздь» коммунистической идеи — учение о классовом антагонизме, который разрешается только революционным насилием, уничтожением собственников, установлением диктатуры «пролетариата». В том, что это очень плохо, пришлось убедиться страшной ценой.

 

 

* * *

Я никогда всерьёз не верил политикам, они запрограммированы. Для них нет ни истины, ни лжи. Детей воспитывают против эгоизма, а сами на практике борются за групповой, классовый или национально-государственный эгоизм. Ленин и прочие открыто и громогласно ставили превыше всего «классовые» интересы. А интересы «гегемонов» без противовеса превращаются в кровавый беспредел. Коммунистов сравнивали с ранними христианами. Почему? Якобы и те и другие -против богатых. Но коммунисты вместо любви и бескорыстия воспевали ненависть и корысть. Особая «мораль».

 

НАЦИЗМ И... СОЦИЗМ

Термин «нацизм», конечно, точней, чем «фашизм» (последний, оторвавшись от итальянских корней, стал ярлыком, а не определением). Но лучше полностью: «национал-социализм». Тогда формула непримиримого расового антагонизма идентична формуле непримиримого социального антагонизма. Потому правомерен и термин «социзм». От замены расы классом формула не меняется. Принцип социзма прекрасно выражен в «Азбуке коммунизма» в главе «Советская власть»: «Классы нельзя помирить, как нельзя помирить волков и овец, Волки любят кушать овец, овцам нужно обороняться против волков. Если это так (а это безусловно так), то спрашивается: можно ли установить общую волю волков и овец?»

Маркузе одной фразой подкосил эту «зоологию», просто указав на то, что каждый пролетарий мечтает стать буржуа. Вот вам и овечки!

Нацизм утверждал: Немецкий еврей (пусть даже трижды ассимилированный) никогда не сможет стать патриотом Германии. Он вредоносный микроб, потому подлежит уничтожению. Та же бредовая схема: микроб остаётся микробом, как волк волком.

Социзм вторил: Фабрикант или кулак (даже лишенный собственности) никогда не сможет служить делу построения коммунизма, он иной породы, потому подлежит уничтожению.

Сонеты (Библиотечка поэзии СПМ)

Анаит Григорян. За горизонтом еще не вечер. О книге «Кирилл Ковальджи. Дополнительный взнос»

Александр Карпенко. «Мозаика-жизнь». О новой книге Кирилла Ковальджи

Елена Шуваева-Петросян. Интервью с Кириллом Ковальджи

Людмила Осокина. Идеальный литератор Кирилл Ковальджи

Кирилл Ковальджи. Все хорошие поэты необычны (о Юрии Влодове)

Ковальджи К.В. Моя мозаика, или По следам кентавра. Скачать электронную версию. Формат PDF. Объем 1,1 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Отличное радио пятница слушать онлайн бесплатно.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com