ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Ольга КОВАЛЕНКО


ЭТО МЫ НЕ ПРОХОДИЛИ

(В стихах и прозе о дорогах)

То, что два полушария нашего мозга «отвечают» каждое за свою деятельность, мы «вроде как проходили». А вот то, что одно из них не всегда ведает о том, что вытворяет соседнее... Об этом каждый — на собственном опыте извольте убедиться.

Группе ребят, вошедших в аудиторию, я сказала привычное «Садитесь, пожалуйста!». Меня «по-модному» поправили: «Не садитесь, а присядьте! А садит прокурор». Обычно я не очень реагирую, но голос был такой «плюгавый», такой самодовольно — авторитетный... Винюсь, зацепило.

«Ладно, в другой раз постараемся не «ослоумничать». И вы, и я. Идет? Я не филолог, но давайте в двух словах поговорим о разнице между «сядем» и «присядем». Прокурор не «садит». Это право судьи. О судах — все. Теперь — про анатомию. Когда мы садимся, то имеем достаточно большую площадь опоры, чтобы дать отдохнуть ногам. Кроме того — можно опираться спиной о спинку стула. Энергия и кровь могут свободно проходить и распределяться по телу. Вы можете не напрягаясь работать головой и руками.

Если же вы «присели», то это значит — заняли только часть, краешек стула.

Так садятся не надолго, в спешке или в испуге. Спина и ноги в напряжении, копчик подогнут и мысли, как у воробья, готового в любой момент вспорхнуть...!» Вытянувшиеся лица ребят несколько меня озадачили. Говорила я «отсебятину», довольно просто, без подготовки. Но они смотрели мимо меня, на доску... Я оглянулась. И у меня самой «челюсть отвисла» побольше, чем у ребят. Оказалось — пока правая рука по ходу беседы соответственно жестикулировала, то левая довольно сносно нарисовала двух человечков, сидящего и присевшего... После такого не то, что присесть — рухнуть на стул было не крамольно!

А в другой раз травма правой кисти заставила писать левой рукой. Нормально писала, пока не восстановилась правая рука. После чего, пока правая пишет слева направо, левая тут же пишет зеркально. Не всегда. И я никогда не знаю, как и когда это происходит.

Но бывает это не только с руками. Со стихами — тоже! Я записываю слова, строчки на том, что под рукой окажется. И лишь потом обнаруживаю стихи — на русском или на белорусском языке. И вот особенность — за границей почти всегда на белорусском. Так было в Румынии и Хорватии, в Болгарии и в Турции. Впрочем, одно из немногих русскоязычных стихотворений родилось, как зарисовка, как ответ Сергею Есенину на его строку: «Никогда я не был на Босфоре...»

На Босфоре

Никогда я не был на Босфоре

С. Есенин

Вибрирует катер,

С чем-то невидимым споря.

На бирюзовой волне

Хрупок и непокорен.

А я понимаю,

И радуясь, и любуясь,

Что это энергия вечного поцелуя

Между Черным и Мраморным морем,

Именуемая Босфором.

Я скорее вычислила, чем ощутила, что когда я, хотя бы и в Минске, говорю с человеком, не знающим белорусского языка, стихи получаются русскоязычные. Так написалась почти вся любовная лирика.

На ладонях моих берез,

В акварелях моих рассветов

Я, с улыбкою и всерьез,

Принесу тебе «бабье лето».

Закружу тебя, заворожу,

Заласкаю, закаруселю...

Тихо в лето уйти предложу,

Когда осень ковер постелет...

Ты сомненья свои отложи.

Уведи свою память в детство...

Там за печкой тихонечко жил

Невидимка с тобой в соседстве.

Мы с тобой потерялись в пургу,

Разбросало по белу свету...

И теперь я твой сон стерегу

Средь мелодий «бабьего лета».

И тебя опьянит листопад,

И мою седину завьюжит...

Можно в космос уйти наугад,

Только б знать, что кому-то нужен.

На ладонях моих берез,

На упругих ресницах веток

Раскачаю тебя до звезд,

До орбиты «бабьего лета».

Закружу тебя, заворожу...

А города и страны меня понимают, потому, что там всегда найдется хоть один человек, понимающий белорусский. Мозг страны — это множество наших полушарий... Страна не поймет, если не поймет ни один из нас.

И когда в Париже, у храма Нотр-Дам, нам сказали, что он, символизируя величие и могущество христианства, должен показать, как мал человек, я не согласилась и ... поговорила с Храмом. Правда, на белорусском языке.

А затем и с Парижем. Вслушиваясь в ритмы Парижа, проникаясь романтикой великого города, вглядываясь в россыпь ночных огней со ступеней церкви Сакре-Кер на Монмартре я думала о любимом человеке, о тысячах километров между нами.

Мелодия вечернего Парижа.

Парам, парам, парам...

Грустит аккордеон над Plaze de Gonkord,

Хоть вечер, как цыганское монисто.

Парам... Напоминает мне аккорд —

Где небо не бликующе и чисто.

Где тихий, не громоздкий костерок,

На звезды не пытаясь покушаться,

Надеюсь, и твоей душе помог

С собой и с песней просто разобраться.

Парам, парам, парам...

И дальше — тихо, ласково, ветвисто...

Грустит в Париже середина лета...

Я нараспев французскому лингвисту

Читаю про любимого поэта.

Читаю про походы, про любовь...

Россыпью — на русском, белорусском...

Когда по-человечески — любой

Поймет до вздоха, шепота и хруста.

Парам, парам... По площади Конкорд

Две пары ног, два человека рядом.

Парам... Аккорд?

Парам... Где он?

Похоже, отгрустил аккордеон.

А, может, понял, что грустить не надо.

Парам... Парам...

Но беседа с портретом Джоконды в Лувре осталась не понята мною. Казалось бы, чем Лувр в Париже может напомнить мавзолей Ленина в Москве? Напомнил... направленным потоком людей у Джоконды. Я выпала из этого потока. Впрочем, в Мавзолее я тоже «выпадала» — пронесла фотоаппарат «Зенит»... А здесь никто ни в чем нормальном никого не ограничивает, а люди идут цепочкой справа, поворачивают налево и уходят... Я знала, что Джоконда «поворачивает голову и следит за тобой взглядом, откуда ни глянь». Но большинство людей это словно не интересовало. А я походила от стены до стены, пытаясь понять, как же она одновременно смотрит и на меня, и на многих других в разных точках зала? Ничего не рассекретив, я подошла поговорить с портретом, как учила Лууле Виилма. «Дорогая Джоконда, — мысленно сказала я, — прости мне недостаточную образованность и некоторую глупость! Но на стенах музеев я видела много замечательных портретов, может и покрасивее тебя. В чем же твой секрет? Что для меня значит встреча с тобой?» Монна Лиза не отвечала, и я ушла в другие залы, пытаясь максимально увидеть Лувр. Ходила, ходила и вдруг обнаружила, что опять стою перед Джокондой. И не просто стою, а нахожусь в вертикальном прохладном энергетическом потоке. Шаг в сторону или даже сильное отклонение корпуса и ты из этого «столба» выходишь. Я с этим уже сталкивалась. Стою, словно не принадлежу себе. Глаза в глаза с Джокондой. И вдруг вижу, что из-за ее лица в обе стороны «выглядывают» краешки глаз и лиц, множество их, веером — до краев портрета... Меня повело в сторону так, словно я теряла сознание. На интуиции я дошла до внутреннего дворика под стеклянной пирамидой. Посидела, восстанавливая силы и пытаясь осмыслить и эффект портрета, и выбор места отдыха именно под пирамидой. Захотелось вернуться к Джоконде. По дороге встретила двоих из нашей группы, рассказала. Но ни у них, ни у меня больше ничего не вышло. И никак было не уйти. Тогда я сказала ей «Ты меня пока отпусти. Возможно, я не готова...» И ушла, словно забыла. Пока... Вот вернулась домой, взяла фото Джоконды и вижу красный зрачковый эффект. Мне сказали, что такое бывает только у живых... И, ладно портрет, а на фото как она поворачивает лицо, как переводит взгляд? Или великий Леонардо да Винчи знал некий секрет, часть которого мы теперь зовем голографией? Кто ответит?

Я из семьи, где и в Первую, и во Вторую мировую войну столько настрадались от немцев, что тетя до сих пор не смотрит фильмы о войне. Я же в школе патологически не переносила немецкий язык. Но в это никто не вникал. В техникуме мне повезло — встретился педагог, хорошо разбирающийся в психологии. И в институте я уже имела «хорошо». И свое, особое отношение к войне. Я водила ребят по республике в туристско-краеведческие экспедиции и смущала историков фактами о неизвестных нам эпизодах войны.

Однажды и написалось «Иду по войне... Не война ли по мне?» Да, во мне, послевоенной, жила Война...

И вот — Берлин. Может, ради него я и затеяла эту поездку по Европе. То экскурсоводам, то подруге детства Наташе, давно живущей в Берлине, задаю вопрос «Здесь был Восточный, а здесь Западный Берлин?» «Да, одна сторона улицы там, другая — там...» Я спрашивала много раз в разных местах, переходя улицу поперек, туда и обратно. Я боялась себе поверить, но не ошиблась ни разу. Мне казалось, что я иду по живой ране. На этих улицах до сих пор различная энергетика. Не плохая и не хорошая, просто по одному тротуару одна, по другому — другая. И я ходила и ходила поперек улиц, словно сшивая собой края открытой раны. И где-то там, на улицах Берлина, я вдруг ощутила себя как в Минске. И поняла, что рана затянулась, что война кончилась! Я пришла сюда, чтобы простить и отпустить ее из себя.

В Берлине шел дождь. Или то плакала память, отпуская давний стресс?

Познакомившись с Альпами, опять же, помня о том, что близкий человек очень любит горы, я опять писала на русском. Потому что белорусский пока что не совсем понятен.

Альпы для тебя. 

«Вершины, вы грустите обо мне...»

( З. Куприянова. «Вершины»)

Я иду по тропе, по прорубленным кем-то ступеням,

По травинкам, прощенья прося за потребность идти,

Я иду без тебя. Где-то мне не хватило терпенья.

Но хватило любви эти горы к тебе принести.

Я не первой иду. И не выше других...

И вершины в Европе не самые звездные.

Ты моими глазами любуйся на них,

Слушай шепоты ласково — грозные.

А в Берлине...

В Берлине шел дождь. Или то плакала память, отпуская давний стресс.

А солнце мы возили с собой. Не очень жаркое, чтоб «мозги не плавились». Нужно же было увидеть и отличие Бельгии от Франции.

И понять — как же не тонет Голландия? И за счет каких таких хитростей поднимает свою экономику Польша? И чем притягивает Старо Място в Варшаве?

И что-то успеть записать. Правой ли рукой... левой ли... На русском ли... на белорусском... О том, что старо, как мир или о чем-то таком, что таковым не кажется.

Хожу по незнакомым городам, как дома.

Не зная, понимаю языки.

И чту обычаи, и уважаю нравы,

И нахожу друзей, и собираю мудрость

Крупицами, как жемчуг и янтарь.

А возвратясь, осознаю все четче,

Что как бы ни менялось русло у реки 

Она жива истоком изначально. 

Сижу, перебираю фотографии. За каждой — какая-то история. Вот человек, которому нужно передать фото. Правой рукой открываю блокнот, чтобы посмотреть номер телефона. Левая рука тянется к трубке. Не потому, что я собираюсь звонить, а потому, что мне звонит именно этот человек.

«Здравствуйте! Вот подумалось, что надо позвонить...»

«Здравствуйте! Представьте себе, что и у меня в руках Ваш номер телефона...»

Воистину — правая не знает, что делает левая! Но это нам еще постигать... 

Стр. 1-2 «Обрати знание во благо». «От “до” до “до”»

Ораторское искусство 21 октября в тренинг www.schoolpremier.ru.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com