ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Александр КОСТЮНИН


Об авторе. Содержание раздела

ПЕРЕЯРКИ

Морская песнь песней

 

В Карело-Финской ССР

организовано Пиндушское

профессионально-техническое

училище, готовящее специалистов

водного транспорта.

 

Календарь знаменательных дат,

1946 г.

 

Спешу на юбилейную встречу выпускников. Э-эх!

От ожидания кровь приятно буд-ддоражит...

 

Я давно женат, свои дети подрастают, а всё ж по духу ближе людей, чем те пацаны, с которыми закончил Пиндушское мореходное училище, — нет. Ну так, чтоб по-настоящему... И с годами чувство это не притупляется, острее становится. (Видно, старею.) В годы учёбы никто даже понятия не имел, насколько уникальными, яркими станут наши судьбы. Я капитан дальнего плаванья. Мечтал об этом с детства, мечтал страстно и мечту свою осуществил. А большинство не захотели связывать судьбу с морем, с кораблями-пароходами. Разве это главное? Нет, конечно... ПМУ за всю славную бытность подготовило для народного хозяйства страны целую плеяду колоритных личностей. Своего рода иконостас. «Гвозди бы делать из этих людей!» Двухсотки! Требовалась незначительная теоретическая подготовка, чтобы в дальнейшем превратить их в профи самого разного назначения: сотрудников ГРУ и бесстрашных ментов, штурманов и профессиональных киллеров, двух воров в законе и афериста, известного, пожалуй, на весь Советский Союз... (Союз канул в лету, а его слава растёт.) И все они взлётом своей блестящей карьеры обязаны этому скромному учебному заведению в Медвежьегорском районе, Оксфордов с Гарвардами покруче.

Да, не все стали морскими волками...

Но, без сомнения, каждый, кто выжил, превратился в волка матёрого. Иначе быть не могло. Это судьба каждого сильного, выдающегося переярка [1].

_________________________

Все примечания — на стр. 2. Ред.

 

*

 

Море. Дальние страны. Бом-кливер-галс [2]!

Чувствуете!? Каково?

Или нет, лучше так: «Свистать всех наверх! «Поднять бом-брамсели [3]! Полрумба [4] влево». «Есть, сэр!» Карибы. Пираты: Флинт, Джон Сильвер. Пиа-астры! Ром. Русалки-ии... Для меня этот набор слов точно гранёный стопарь водки, словно новое платье для жены...

Я родился в Старом Осколе. Моря у нас отродясь не было. Отец работал прорабом в ремстройучастке, мама воспитателем в детском саду. Старший брат пошёл по стопам отца, чего желали и мне... Но я в детстве читал книжки другие: «Двадцать тысяч лье под водой», «Пятнадцатилетний капитан», «Остров сокровищ», «Морской волк»... Э-эх! А мой самый любимый писатель — Даниель Дефо: его роман «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо» я знал наизусть:

 

«Отец мой... прочил меня в юристы, но я мечтал о морских путешествиях и не хотел слушать ни о чём другом. Эта страсть моя к морю так далеко меня завела, что я пошёл против воли — более того: против прямого запрещения отца и пренебрёг мольбами матери и советами друзей».

 

Меня тоже отговаривали все. Лишь сосед дядя Вася, он служил на флоте, услышав о моих грёзах, певуче замурлыкал, заёрзал, как мартовский кот:

— Мореходка! Загра-ааа-анка!!! Брюки клё-ооош!.. Бескозырка! Гюйс! Па-ааца-ныыыы... — и, безнадёжно махнув рукой, смолкал, считая невозможным объяснить сухопутным обитателям всей прелести морской жизни...

Отец за такие речи дядю Васю невзлюбил и угрюмо бурчал: «Старый пидор».

А тут ещё мне на глаза попалась заметка в газете «Вечерний Оскол» (мать считала «как на грех»), следом объявление по радио: «Пиндушское мореходное училище приглашает...» Я обомлел. Воля моя была парализована. Сказочная боцманская дудочка настойчиво звала в Пиндуши. Я не знал, где находится Карелия (или Корея), понятия не имел ни про какой Петрозаводск, но отблеск романтического ореола краем коснулся и их. «Это там, — с придыханием думал я, — там... где находятся Пин-души — город моей души». Родители горевали открыто, не стараясь скрыть отношения к моей затее, вид у них был такой, словно прощаются навсегда. А я, одурманенный, по списку собирал вещи, ловил восторженно-влюблённые взгляды одноклассниц и с жалостью взирал на земляков. Восьмой класс закончил без троек. Капитан должен быть грамотным! Иначе никак... Распираемый внутренним восторгом, я с картонным чемоданом, сверкающим никелированными уголками, в новеньких отцовских ботинках отправился скорым поездом «Арктика» в далёкий сказочный край.

Засыпая, вспомнил заплаканное лицо матери, мрачного неразговорчивого отца, и ликование моё несколько осеклось... Споткнулось. Сделалось тревожно, одиноко.

Ненадолго. Вновь свежий бриз обласкал и успокоил!

 

«Ну что, Боб, как ты себя чувствуешь после вчерашнего? Пари держу, что ты испугался, — признайся: ведь испугался вчера, когда задул ветерок?» — «Ветерок? Хорош ветерок! Я и представить себе не мог такой ужасной бури!» — «Бури! Ах ты чудак! Так, по твоему, это буря? Что ты! Пустяки! Дай нам хорошее судно да побольше простору, так мы такого шквалика и не заметим. Ну, да ты ещё неопытный моряк, Боб. Пойдём-ка лучше сварим себе пуншу и забудем обо всём. Взгляни, какой чудесный нынче день!»

 

И то верно. «Не стоит унывать!» — думал я.

Впереди меня ждал ласковый солнечный день длиной в несколько лет...

 

Приезжих курсантов встречал бравый «командир роты» — так он представился — в мице [5] с крабом золотистого цвета.

— Фамилия? — поинтересовался он, раскрывая общую тетрадь с надписью «Судовой журнал» [6].

— Федорчук!

— Александр Владимирович?

— Он самый... Как тут у вас насчёт обеда?

— Обед, курсант Федорчук, надо заслужить. Сейчас — на медкомиссию.

— Ладно.

— Не «ладно», а «есть, товарищ командир роты». Привыкай.

— Есть, товарищ командир роты, не есть.

Учебный и жилой корпуса морского училища размещались рядышком. «Удобно! Не нужно далеко ходить», — отметил я про себя. Двор ПМУ выглядел, пожалуй, унылым, но ведь здесь не детский садик с песочницей, посудкой, совочком — тут готовят морских штурманов, механиков... мо-ре-хо-дов! И вовсе это не двор — плац. Об этом тоже успел сообщить ротный. Здесь всё по-морскому: не пол, а палуба; не стены, а переборки, не кухня — камбуз. Знакомых в мореходке у меня не было. Мать, правда, откуда-то узнала, что в этом году из Старого Оскола поступило ещё трое. Значит, уже не один. В тени на плацу подпирали стенку несколько пацанов с дорожными баулами. Все поодиночке, без родителей. Только рядом с модным щёголем в заграничном джинсовом костюме курицей-наседкой квохтала дородная женщина:

— ...Как устроишься, сразу напиши...

— Угу.

— Валерочка, если что, звони по срочному, деньги есть.

— Всё, ма, иди.

— Ты меня не гони.

— Опоздаешь на поезд.

— Ещё побуду немного...

Этот Валерка, оставив спортивную сумку на попечение матери, пошёл искать медкомиссию. Я — следом. Нужно было вживаться в обстановку, знакомиться с ребятами. Моряк без команды — полморяка. Мы прошли пост дневального, спросили у него, где медкомиссия, стали подниматься на второй этаж и едва я собирался к Валерке подойти, как лестничный пролёт нам преградил пьяный матрос в тельняшке со свёртком в руке:

— О! Новобранцы? Бра-та-ны! — при этом он бесцеремонно обнял Валерку и, подтолкнув меня вперёд, повёл куда-то по серому коридору...

— Нам медкомиссию надо... — оборачиваясь, попытался возразить я.

— С дедушкой так грубо не разговаривают!

Старшекурсник завёл нас в туалет, плотно закрыл дверь и, прижав Валерку к стене, слащаво прогундосил:

— Бра-аатан, дружище! Дай в твоём прикиде схожу на дискотеку! Вечером верну, я в пятом кубрике.

— ...Так в-вечером. Не в туалете же...

— Это не туалет, душара, га-льюн! Скидай живей, адмирал ждёт.

Он стянул с обалдевшего Валерки импортную голубую курточку с медными пуговицами, джинсы, всучил взамен старую робу и растворился. Мы стояли, не в силах понять до конца, что произошло. Было слышно, как стучало моё сердце и равнодушно журчала в унитазе вода. Раньше мне казалось, что принятие присяги на флоте проходит иначе... Взгляд мой уткнулся в девиз, нацарапанный на стене:

 

Кто видел в море корабли

не на конфетном фантике

кого е...ли, как нас е....т,

тому не до романтики.

 

— Валерик, где костюм? — встревожилась мать, увидев сына в наряде Гавроша.

— Ма... ребятам на вечер дал поносить.

— Сынок, хоть всё нормально?

— Ма, иди...

А что ещё он мог сказать?

Никогда больше ни я, ни Ветровский в глаза не видели этого матроса Железняка. Выдачу формы нам всем тогда задержали, и Новый год встречали кто в чём, словно цыгане. Лишь Валерка — заправским моряком, в той самой робе с чужого плеча, подогнанной по фигуре, аккуратно заштопанной, выстиранной, выглаженной. Из казённого обмундирования мы получили лишь широкие кожаные ремни с латунной пряжкой да невысокие кирзовые ботинки на толстой подошве — «гады». Старики топтали палубу в таких же.

С Валеркой после того случая мы крепко сдружились и все три года жили в одном кубрике с двухъярусными кроватями: он — на верхней, я — на нижней.

 

Вечером к нам в этот самый кубрик завалила толпа старшекурсников. Двое сразу стали обыскивать постели, отворачивать матрасы, рыться в подушках, а один, щуплый, прыщавый полез в тумбочку к Сайгаку — пацану из Казахстана — присел на корточки, деловито вытряхивая на пол содержимое ящика и выразительно декламируя при этом:

 

Ворует вошь, ворует гнида,

Ворует бабка Степанида,

Ворует северный олень,

Воруют все, кому не лень.

 

Обнаружив трояк, он с кривой ухмылкой зажал его в кулаке.

Сайгак не выдержал:

— Это не воровство — грабёж! Положь, где взял!!!

Он шагнул к прыщавому и тут же получил сбоку тяжёлый удар в ухо.

Нас избивали долго, молча, методично. По полной! Деды сменяли друг друга, и всё начиналось вновь. Били каждого, кто пытался встать, лежачих не трогали. Последний удар ногой, я хорошо помню, пришёлся под дых... Дыхание моё остановилось, ни вдохнуть, ни выдохнуть... сложился пополам, повалился на бок. Этимология слова «Пин-души» оказалась иной: пнуть в душу. Отцовские ботинки у меня забрали тогда же.

Море. Дальние страны. Бом-кливер-галс. Ром. Пиастры! Пираты...

Когда чудный ореол испарился, морской мираж рассеялся, остались одни пираты.

Я уже в первый день с жутью, содроганием понял, что фактически попал в неволю, в дисбат... Родители оказались правы. Однако повернуть время вспять было невозможно. Сдрейфить, удрать домой, а затем с поджатым хвостом предстать перед классом... Нет, что угодно, только не это. Чувство стыда пересилило животный ужас, охвативший меня.

Годовщина процветала страшная.

Первые трое суток спать не давали. В кубрик каждую ночь приходили старослужащие и просто били. Дебилы-мастодонты. Жили они по соседству: на третий этаж поднимаешься, направо — они, налево — мы. Ни стены, ни перегородки, ничто не отделяло нас от смерти. Ну, может, только воображение и наши иллюзии. Старшекурсники казались мне зрелыми мужиками, хотя по возрасту старше лишь на два года. То ли у страха глаза велики, то ли в юности два года и впрямь — пропасть. Обычно просто били, отбирали продукты, деньги, но иногда дедам для разнообразия хотелось привнести в издевательства военно-морской колорит. Тогда они врывались посреди ночи с ором: «Боевая тревога!» Полная шизофрения. Мы выбегали сонные на внутренний плац с матрацами, строились, деды из шлангов обливали всю команду холодной водой. Полный дурдом. Мы, как могли, боролись, огрызались... Это не помогало и в прямых стычках терпели одно поражение за другим. В короткие затишья я отключался, проваливаясь в сон. Большой яркий свет не мешал, однако побои, гематомы не давали забыться. И тогда я думал... Просто лежал с закрытыми глазами и думал: «Почему так?! Почему нас истязают с остервенением, выдумкой, изощрённо не какие-нибудь фашисты — свои советские ребята?! Откуда вообще берутся фашисты?»

Курсанты приехали в училище из Молдавии, Москвы, Казахстана, Белоруссии, Сибири, Казани... со всего Советского Союза. Первый курс — три роты. За шестую и седьмую не поручусь, а из нашей, пятой, в первый месяц сбежало тридцать человек. Я понимал: если срочно что-то не придумаем... нас убьют.

Спасительная идея пришла Ветровскому.

Это случилось в ноябре. Дедам к тому времени всё наскучило и они придумали себе новое развлечение. В полночь завалились толпой, но сразу бить не стали. Вперёд вышел Вазген Оганесян — ублюдок редкостный — вытащил из-за спины, будто фокусник в сельском клубе, красный кирпич и предложил:

— Купите.

Кирпич, как выяснилось, штука дорогая.

— Братаны, с вашего кубрика червонец, бутылка водки, буханка хлеба, короче, вот список. Придём завтра, — Вазген тяжело опустил кирпич в руки Ветровского и, отчаливая, по-отечески напутствовал:

— Если что, начнём с тебя...

Мы оцепенели: н-нужно! собрать десять! рублей... бутылку водки раздобыть где-то!.. Где!?

— Пацаны, что делать будем?

Вот тогда острый, загнанный в тупик мозг Ветровского, осенило:

— Скажем: кирпич забрал командир роты.

Идея подкупала простотой и гениальностью...

На том и порешили. Из нас вообще никто ничего предложить не мог.

Мы в страхе ждали завтрашнего дня. Пробило восемь вечера, девять... В коридоре послышались шаги, смехуёчки, дверь с грохотом распахнулась, и Вазген с кодлой, как морской прилив, едва появившись на горизонте, подступил к нашему горлу:

 

Маленькая рыбка,

Жареный карась.

Где твоя улыбка

Что была вчерась?

 

— Деньги! — сухо потребовал Вазген, тупо уставившись на Ветровского.

— Деньги договаривались за кирпич, а кирпича у нас нет.

— Где ж он? Уплыл?

— Командир роты забрал... сказал, чтобы вы к нему зашли.

— Ты чё, козлина, всё ему растрепал? — Вазген притух.

— Он зашёл, спрашивает: «Откуда кирпич?»

— А ты что?

— Говорю: «Не могу сказать»... Он начал ругаться, сказал, что мне «пи...дец!»

— Так и сказал? — глазки Оганесяна забегали, как у крысёнка.

— Да... И я всё рассказал...

— Вот теперь тебе точно «пи...дец!»

— Я говорю: «Ребята продают».

— Ты чё, совсем что ли?!

— Он сказал: «Я хочу купить! Пусть продавец зайдёт ко мне».

Вазген затравленно сглотнул, вжал голову в плечи и как-то боком выскользнул из кубрика, за ним остальные.

Мы гурьбой подошли к Валерке, пожали краба, хлопнули по плечу. Иначе выразить искреннюю благодарность мы не умели ни тогда, ни сейчас. И ещё каждый добрым словом вспомнил изворотливую наследственность Ветровского: тётя его работала заведующей промтоварной базой, дядя — базы продуктовой.

Пьеса с рабочим названием «Перепродажа кирпича» шла по единому сценарию. Всегда успешно. Нашу невинную хитрость ни разу не раскрыли. Пацаны из других кубриков вынуждены были артельно скидываться, бегать за водкой, платить ясак, а нас постепенно оставили в покое. Пройдошливый ум Ветровского всегда находил лазейку, чтобы улизнуть: «Ты говорил сходить не мне, ты говорил другому, я отлично помню, увижу — покажу. Ты говорил другому, я не помню имя-фамилию-отчество»... Валерка умел нафантазировать, сачкануть, слинять, притвориться дуриком, запутать мозги так, что собеседник уже не твёрдо помнил, как себя-то звать. Залечить — в этом Ветровскому равных не было. Более того, его врождённые способности к запуткам, хитроумным комбинациям, к торговле самым пышным махровым цветом расцвели именно в той обстановке, приближенной к боевой. Ветровский (в одиночку) организовал в лесных посёлках разветвлённую сеть скупки ягод, грибков у населения, лесные дары сдавал в заготконтору — через дорогу, на условиях встречной продажи покупал импортные шмотки и толкал втридорога курсантам... Песня! (До рыночных отношений нашей стране оставалось десять лет.)

 

В отличие от Валерки мы галсами ходить не умели.

Как говорится: «Корабли лавировали, лавировали, да не вылавировали».

 

Бывало ждёшь от родителей посылку, чего-нибудь вкусненького: банку сгущёнки, варенья, печенье, халву, карамель. В письме — денюжка. Кому трёшница, кому пятёрка, если родители состоятельные — червонец вложат. И письмо почитать хочется: как там дома? Я поначалу сильно скучал. Думаю, не только я. Тогда казалось, мы — взрослые, сейчас понимаю — дети совсем. Однако дождаться извещения на посылку полдела. Её сперва надо получить, донести до кубрика. Командой скрытно выдвигаемся, за почтой ящик вскрываем, по карманам распихиваем. Крышка с адресатом должна исчезнуть бесследно. (Фамилию найдут — к вечеру предъява.) Как-то раз я край отогнул, рукой в спешке нырнул внутрь, а крышка упругая, возьми и соскочи. Бзыть! Острым гвоздём, словно бритвой, рассекает мне запястье. Кровь фонтаном. Бечеву с посылки сдёргиваем, Алик, Сонников перетягивают... Меня сразу в больницу, на операционный стол: перебита лучевая артерия. Швы наложили, но рана ещё долго беспокоила, гноилась, а шрам так памяткой и остался на всю жизнь.

........................................................................

Окончание

Изготовление кованой мебели kovkadeshevle.net.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com