ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Александр КОСТЮНИН


О писателе А.Костюнине. Содержание раздела

ПЁРЫШКИ

.............................................................

Зашёл в избу. В сутолоке первых минут жильё рассмотреть не успел. Сейчас это делал не торопясь. Поморская изба была просторной, светлой. Рубленная из вековых сосновых брёвен, с высоким потолком, она едва ли соответствовала скромному статусу лесной избушки, и уж тем паче куреня (зря Керчак наговаривал). Вдоль стен широкие длинные нары, напротив входа вместительный обеденный стол, два окна, дровяная плита, плотная крепкая дверь. Что ещё нужно? Дух нежилой, не прибрано... Везде раскиданы стопки журналов, на полках пустые грязные склянки. Но это поправимо. Как там учил мой любимый Экзюпери: «Встал поутру, умылся, привёл себя в порядок — и сразу же приведи в порядок свою планету». На верхней полке под руку попала пачка из-под печенья. В ней остаток кондитерской пыли — столовая ложка, не меньше. (Выбрасывать отчего-то не стал.) В коридоре запас чурок на топку. Мало. Эх! лучковку бы... На берегу заприметил сосновый топляк. Бревно, высушенное солнцем, ветром, аж серебрилось, но без пилы к нему не подступишься. Жалко. Август на Белом море уже не лето [7]. Я собрал журналы: все, словно на подбор, «Мир книг». На обложках популярные темы: «консервируем без соли» и — смачная картинка с аппетитными овощами в банке... Нет, в данный момент такое глядеть противопоказано. На другой — любовная сцена из женского романа: томная красавица целует джентльмена: «Джуд Деверд. Первые впечатления» (запоздали они с рекламой первых впечатлений). На третьей обложке — обыкновенный чёрт: огненный глазище, хищный вид. Подпись: «Кристиан Мёрк. Дорогой Джим». Нет, чего-чего, а Холуинов [8] здесь не допущу. Это во власти моей. Я оторвал обложку, сунул в печь.

— Ну что, дружище Джимми, начнём?

Страничка, прославляющая чертовщину, загораться не хотела. С третьей спички...

Для пущей верности над окнами, дверью, в углах я изобразил карандашом маленькие крестики — защита от нечисти. В журнале нашёл раздел, где рекламировались православные книги: «Вам поможет пресвятая Богородица», «Жития святых», «Православный календарь 2009 года», «Святой великомученик Пантелеймон»... Это то, что нужно. Разворот согнул пополам, иконами к свету, обложкой внутрь, положил на подоконник. Пусть будут на глазах. Пусть вдохновляют, направляют... Как стрелка компаса в хаотичном поиске влево-вправо постепенно сокращает амплитуду колебаний и, окончательно определившись, указывает направление «на север», так душа человека в итоге устремляется к небу.

Душа зорче разума, она не заплутает, она выведет...

 

К сосне вековой,

притулившись спиной,

маску сбросив, молю:

— Во имя Отца и Сына

и Святаго

Духа...

Воистину Север — Юг

и Запад

с Востоком.

Стрелка магнитная, будь мне

оком.

Аминь!

 

— !!!

Сжёг обложку, а может, напрасно? Може, лишнего наговаривают на товарища Дьявола, и люди по недомыслию изображают его в роли отрицательного героя? Что если миссия его необходима?!. Зам. по оперативной работе — неблагодарная, собачья должность.

Застелил стол куском полиэтилена — взял с собой от дождя, на случай непредвиденной ночёвки в лесу, — достал фляжку с водой и... пообедал. Затем никакого заделья придумывать не стал, решил обследовать остров. Не для того, чтобы на манер Робинзона убедиться в его необитаемости, так, для порядку.

Рядом с избушкой — лесок. Телогрейкой накрыть! А между тем есть кустики черники, брусники. При желании соберу пясточку. Даже рябинка одна растёт — грозди оранжевые, незрелые, однако, ежли потянет на жор, кочевряжиться не будешь. Редкие кусты можжевельника плодоносили: рядом с зелёными бусинами зрелые — голубые. Попробовал на вкус — сладковатые опилки... Ещё в своих владениях я обнаружил чёрные ягоды. Их называют кто шикшей, кто вороникой либо водяникой. И правда — на вкус водянистые, едва слащавые. Росли они на изумрудных колючках, ворсистым ковром устилающих вершину. А крупные, розовые с беловатым бочком, дегустировать не посмел. И правильно сделал. От старожилов узнал: не ест их ни человек, ни птица. Гаже ягода. Пальцами раздавил, внутри будто пенистый крахмал. Не ошибся, прихватив запас пресной воды. Питьевой здесь нигде нет. В ложбинах повыше вода хоть и пресная, но тухлая, для питья не годная. А та, что прозрачная, пониже к урезу, во время шторма смешивается с морской. Попробовал — солоноватая на вкус. Хотя может, (мелькнула догадка!) солоноватая по другой причине... Птицы подмываются в этих природных ваннах, оставляя благодарные размашистые отзывы. Пока перепрыгивал с камня на камень, чуть не соскользнул по склону на мокром лишайнике — он съехал вместе со мной, словно доска для виндсёрфинга. (А ведь Керчак предупреждал!) Стал передвигаться осторожнее.

Поднялся на вершину скалы.

Кррасо-тааа... Особая северная, неяркая красота. И неукротимая мощь!

Колючая морянка студёная, злобная гнала высокую волну, — предвестницу зимы, окантованную белоснежным гребнем. Волны с грохотом разбивались о скалистый берег, разбрасывая густую тяжёлую пену. А с подветренной стороны благодать... Штиль, тишина да крики парящих белоснежных чаек. Два тюленя, завидев меня, скользнули в воду с плоского камня и принялись нырять, точно играя в прятки — мордочки гладкие, умильные, как у ластящихся собачек.

Крики чаек... Ну-ка... ну-ка... Я машинально достал блокнот:

 

Вольные чайки Поморья —

не чета

                сородичам

                                    помойным.

Город с прогрессным благоустройством

иное

           считает

                              достойным...

А тут не летают троллейбусы

и без подогрева кровать.

Зато в Беломорье каждый тебе

при встрече

                         желает

                                        здравствовать.

Край здесь суровый и правильный.

На Севере просто не выжить хитря.

Ловчить, запираться нет смысла...

Таким...

               от медузы

                                   не будет

                                                   житья!

 

Чувство эйфории распахнуло душу навстречу свежему ветру...

Потоптался на месте, подошёл к краю обрыва. Поуспокоился. Опять переключился «на приём»: остров мой представлял вытянутую гранитную скалу, испещрённую глубокими расщелинами и трещинами, покрытую мхом и редким можжевельником; с мола в солёную пучину уходили четыре каменистых гряды, по местному «корги». Будто в морщинистой ладони великана покоилась зелёная пушистая варежка...

Никогда раньше не отмечал по часам морские циклы, сейчас такая возможность представилась. По данным на 19-е августа выходило: в 11.00 — максимальный уровень, «полна вода», в 17.00 — минимальный. Вода пошла на убыль — куйпога: в мировой ванне пробку сливную открыли. На глинистом дне остались борозды: сказочный гигант волоком тащил упиравшееся море прочь от берега. Дно оголилось — кечкара. По обсохшему морю — шанс добраться, от острова к острову, до самого материка. Куйпога, кечкара... До сих пор путался бы в этих поморских терминах, кабы не тамошний фольклор: «Готовился к свиданке — полна вода, до дела дошло — куйпога!»

Непривычно идти по обнажённому морскому дну с редкими лужицами грязи, обходя огромные обсохшие валуны, охапки фукуса, ракушек, медуз, распластавшихся на песке фиолетовым заливным.

 

Северный ветер траву пригнул.

Полна вода, куйпога.

Рукой подать до материка,

но шальна волна — не слуга!

 

А глянь, через шесть часов, чудеса:

не нужно плыть за кормой.

По морю ступай, аки по суху.

Кечкара — путь домой!

 

Ну, домой, положим, я засобирался рановато... Пока ещё не одолел ни одной ночи. Впереди десять отливов, столько же приливов: в сутках две воды. Как выяснилось позднее, цикл этот с каждым днём сдвигается по часовой стрелке на тридцать минут.

Наступление воды во время прилива глазом приметить трудно. Не доходя одного шага до кромки, сделал сапогом отпечаток на липком глинистом дне — края ямки взбухли, образовав бортик. Засёк время. Десять минут ушло на то, чтобы рассол преодолел расстояние в полметра, ещё минут десять понадобилось, чтоб первая струйка перетекла через бортик и заполнила ямку-след. Но ведь морю нужно покрыть километры отмелей. Разве такое возможно? Эти несмелые разводы запросто собрать половой тряпкой. Словно сосед сверху забыл кран открытым, вот немного и просочилось...Казалось, вода никогда больше не вернётся, а та водная стихия, что буквально недавно хозяйничала тут, — сон, мираж. И никогда больше не ходить колежомским поморам на карбасах. Между тем, пока я фантазировал, водица прибывала и прибывала. Теперь она поднялась мне по щиколотку, ползла выше. До слуха доносилось перешёптывание воды с песком — так весной, в знойную апрельскую погоду, слышно, как тает снег.

Вернулся на берег к избушке. Воткнул в дно тростинку с отметками, стал ждать. Мой самодельный водомер показал, что вода прибывает со скоростью один сантиметр в две минуты. Прошло три часа, и так же, как испокон веков, море заполнило всю прибрежную часть, затопило дно, отвоевав у суши спорную территорию назад, соединив Колежму с открытым морем. Камень у берега возвышался на метр — скрыло полностью. Прилив, как и время, не остановишь.

И снова выпорхнули на волю строчки:

 

Белое море. Прилив — отлив.

Р-ррокочут морские часы.

Сколько они отмерят мне

дорог по жизни пройти?

 

Морские мили сухопутных длинней,

но ведут они строже счёт.

Море, качаясь вперёд-назад,

раскачки другим не даёт.

 

Вот тебе раз! второй день, как покинул дом, и — пятое проза-творение.

А море действительно партнёр серьёзный. С ним шутки шутить не стоит. К морюшку надо с уважением, на Вы... Пытаться наказать, высечь — неблагодарное дело [9]. (Хвалилась синица, что море зажжёт!) Не стоит на него и обижаться понапрасну, оговаривать. К примеру, морскую болезнь у меня вызывают вовсе не море — люди!

В темени вышел на берег.

Ветер стих, небо вызвездилось, заметно похолодало.

На чёрно-бархатном космическом полотнище проявились тонкие белёсые разводы. Вначале малозаметные, они делались ярче, расширялись. Вскоре по небу, из края в край, протянулся светящийся шлейф. Словно золотисто-зеленоватый дымчатый шарф кокетки-ночи... Северное сияние — жди скорой зимы. В крепко срубленной избе обнаружились щели. Полуночный ветер заглядывал ко мне в гости, перелистывал страницы журнала на подоконнике и тихонько охал от удивления... Я с головой закутался в спальник, укрылся поверх курткой и безмятежно заснул. В эту тихую, не по-летнему студёную ночь — первую ночь на острове Творчества — мне чудно спалось.

 

 

21 августа

 

Под утро снилось солнышко, нежное, ласковое... снилась доча.

В полусне-полуяви начали всплывать слова, строчка за строчкой. Они послушно выстраивались, поправляя друг друга, как малыши на утреннике в детсаду:

 

Дочушка Катюня —

Стебелёк с особинкой.

Величает муж тебя

Ласково «микробинкой».

 

Добротой своею

Зарази весь мир!

Славный на планете

Люд устроит пир.

 

Солнце загостилось

В волосах твоих.

Мне на радость снилось,

Будто греюсь в них.

 

Долго лежал не шевелясь, не желая выпускать тепло словушек.

Наконец вспомнил генералиссимуса Суворова, его спартанское самовоспитание. Тужился себя представить им. Но отчего-то до зарядки, обливания студёной водой, скачек верхом дело так и не дошло. Вяло поднялся, нехотя умылся. Вероятно, в процессе трансформации — не туда нажал. Либо мало тужился.

Обошёл остров вторично, вдоль-поперёк, из края в край. Передвигаясь по камням вдоль береговой кромки, спугнул выводок чаек. Ещё не слётки, птенцы. Мышастого цвета, пушистые, крупные, они с гомоном шарахнулись от меня, поплюхались в воду и, рассекая морскую гладь, скрылись за гранитным уступом... На берегу остались нежные пёрышки, беспомощные, слабые, они не могут вознести птицу ввысь, не позволяют уверенно, свободно парить в небе, но постепенно, Бог даст, окрепнут. Поднял одно, разжал пальцы — ветер пёрышко подхватил и унёс. Поодаль нашёл большое гусиное перо — немного же осталось от собрата-писателя. А тоже, небось, грезил о всемирной славе... Перо не выбросил, взял с собой. В комплект к нему, подобрал дощечку, отшлифованную морской волной. Выдавил сучок, один край досочки приподнял, установил в избушке на рабочем столе, в отверстие вставил перо. Получился настоящий писательский набор, даже лучше: перо — вечное, чернильница — бездонная. Только строчи!

В полдень совместил завтрак, обед и ужин. Набрал по ягодке целую пригоршню брусники с черникой, вдогон — десяток плодов можжевельника. Пора за работу! Пробовал найти «писательское кресло» на скалистых террасах. Ничего приличного подыскать не удалось: где подставка под ноги низковата, где сиденье узкое, где уклон спинки не тот. Одно место вроде выбрал, так ветер в лицо слишком сильный (ветер, кстати, очень кстати! сменился с северного на западный: стало заметно теплее, словно дверь в холодный погреб прикрыли.) В общем, раза четыре присаживался, доставал блокнот, карандаш, делал архиумное лицо — так казалось... (жаль, некому было заценить!) Однако ни единой строчки не накропал.

В эфир непрошено, с неуместным сарказмом, ворвался внутренний голос:

— «А вы, друзья, как ни садитесь...»

— Э, нет!.. Так не пойдёт... Пожалуйста, заткнись! Сейчас нужна не самокритика, которая сеет неуверенность, слабит... Нужен нездоровый кураж, вера в свою гениальность. Желательно, вера беспочвенная, маниакальная... Не идёт проза? Запрягу в качестве пристяжной Пегаса.

— Ох, мы с тобой насочиняем, ох, и наворотим!..

— Опять?!

— Молчу.

— Вот и молчи.

 

Я вернулся в вечеряющую избушку, сел на нары, глянул в окошко — вода пошла в жар, подпирала...

 

Белая ночь,

мир отдалив,

сердце томимое

небу откроет.

Мысли и сны

поровну поделив,

нет, не ответы... —

вопросов подбросит.

 

Одухотворённый, прилёг...

Хорошо!

В памяти всплывали родившиеся за эти дни ритмические строки...

Я вслух декламировал их, натыкался на неудобочитаемость, логические нестыковки, слова-булыжники. Они вырастали снова и снова, точно камни из-под земли на карельском поле. При свете затухающего дня выкорчёвывал их, вносил бесчисленные правки, слововычитая. С тем и заснул...

 

 

22 августа

 

Утром солнышко совсем невесёлое, в белёсой дымке. Ветер позавчера северный, вчера западный, сегодня южный. Крутит, финтит... Бардак!

Так и вспомнишь «Одиссею» Гомера [10]:

 

и плот его ветры по бурному морю гоняли.

То вдруг Борею бросал его Нот, чтобы гнал пред собою,

То его Евр отдавал преследовать дальше Зефиру.

 

Третий день в ссылке, в заточении. Утро между тем перетекло в полдень, а ничего не писалось. В дневнике так честно и указал: «Не пишется ничего».

Помолился и... началось:

 

Занозила душу тоска...

Растерял себя, расплескал.

Заплутал средь мирских затей

и от проповедей устал.

 

Люди — сила, но пробил час:

только сам себе можешь помочь.

Отрекись

от соблазна

«слыть».

Пуповину

сгрызи

прочь!

 

Удались в одинокий скит,

где сойдёт мишуры линь.

И смиренной молитвой взывай

богоносных небес синь.

 

По всей душе елеем растворилась сладкая благодать...

 

Незаметно, в пустых заботах пролетел день.

Две ночи терпел без спасительного огня, горячего кипятка. Баста! Наколол дров, уложил в топку. Печная дверка висит боком на медных паутинках-проволочках, одна петля отломана. Толком не закрыть. Кое-как... В чайник налил ключевой воды, кинул кусок чаги. Уже будет не пустой кипяток. За окном стал накрапывать дождь, пошёл бойчее. Верно подмечено: западный ветер плаксун [11] — плачет, дождь приносит. Сквозь прозрачную пелену всё вокруг сделалось одноцветным. Ну и пусть себе льёт... А в моей светёлке затеплилась печурка. Дверку открыл настежь, сижу, любуюсь алым пламенем. Постепенно изба наполнилась жилым духом, словно жизнь вдохнули. Нужно только не переборщить, иначе вслед за уютом могут просочиться и мысли благоустроенные, изнеженные. Загудел чайник, запыхтел, радостно забренчал крышкой. Спасибо тебе, хозяюшка-изба!

Запросилась на бумагу строфа, ещё одна... Они появлялись сами по себе, я старался их ничем не спугнуть, чтобы случайно не загасить зыбкий огонёк, кой робко перебирался с одной лучины на другую.

 

Избы поморов, избы поморов.

Сколь вами сложено судеб и былей.

Сколько вы видели радости-горя...

приняли боли.

 

Стылая печь. Закопчённые стены.

Чёрная дверь и в углу образок.

В этом бушующем мире несказок

стали моим вы приютом веры.

 

Белого моря старцы седые.

К вам за советом, за светом иду.

Вы утешаете, вы же и лечите.

Избы поморов — кузница слов.

 

Я в своём сердце принёс уголёк вам...

Печка затеплится — молодость вспомните.

Радостным гулом тогда ободрите.

Только, родные мои,

не молчите!..

 

Навернулись слёзы. Последние слова напомнили об ушедших родителях.

Будто к ним обращался...

 

Существует расхожее выражение: «сопутствовала удача, поскольку звёзды сошлись на небе». Не знаю... С моим творчеством наоборот. Должны все чёрные дыры слиться в одну большуханскую... Лишь тогда. Сто раз поминаю Сергея Довлатова: «от хорошей жизни писателем не станешь». Правильно говорил! Когда на кухонном столе идёт парок от горячих пирогов, жена — ласкова, дети — предупредительно-внимательны, страна — вся из себя заботлива, гости — долгожданные, ты здоров, безрассуден, слегка пьян, нужно быть полным идиотом, чтобы всё это отодвинуть и схватиться за перо. Или, тем паче, упереться сюда, за тридевять земель, на край земли... в одинокую избушку на Белое море, где насильничая себя, побуждать к словосложению. Когда безмятежно, лично мне не пишется. Организму для творчества требуются особые, «тепличные» условия. То есть перечисленные события должны зеркально поменяться: ты как стёклышко трезв, рассудителен, дети разнузданно-вызывающе дерзят, страна отбилась от рук, жена...

Сейчас всё сошлось: я в голоде-холоде, позабыт-позаброшен на необитаемом острове. Испытываю на себе лекарство от хандры — солёную воду: пот, слёзы и море.

.............................................................

 1    2    3

Usb зарядка для iphone купить daxx.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com