ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Александр КОСТЮНИН


ДАГЕСТАН

ИВАНОВНЫ

Окончание. Начало здесь

..................................................

Немцы хозяйничали, как у себя дома. Сначала переловили всю птицу: гусей, уток, кур. Когда птицы не стало, добрались до скотины: коров, поросят. Похлёбку варили прямо во дворе. Если дров нет, берут стол, тащат лавки, рубят и — в костёр. Мы старались не попадаться им на глаза. Летом прятались по щелям, зимой — в уголке на печке. Не смели ни спорить, ни возражать, ни спрашивать... Соседка кинулась на немца, у неё пятеро малых детей, а тот корову уводил со двора: «Не отдам!» Достал пистолет и — в голову.

После войны брат вернулся. Фёдор никогда не рассказывал про ту жизнь. Где работал? На заводе ли, у бюргера какого — не смели спросить. Боялись даже разговор заводить на эту тему. После плена выбор у него оставался небогатый — разнорабочим в колхоз.

А я с детства мечтала стать учительницей, любила читать и после школы поступила в педучилище. В сорок восьмом окончила. К нам за месяц до выпуска приехал представитель из Минпроса Дагестана. Бравый такой: орлиный нос, чёрные брови, сросшиеся на переносице, по-русски смешно говорил: «Ми вас хатым...» Повесил на школьную доску карту СССР, показал, где находится Дагестан. Начал расхваливать страну гор, языков, национальностей... Для меня этот край тогда — белое пятно. Сдаём мы Госы и целевой выпуск — в одну кавказскую республику. Желания никто не спрашивал: «Государство учило вас, теперь вы поезжайте учить дагестанцев». В те годы строгость держали. Девчонка из группы отказалась ехать — её судили.

Дагестану требовались специалисты не только по русскому языку. Не хватало врачей, финансовых работников, по сельскому хозяйству. Дочерей горцы учиться не отпускали, сыновья с фронта многие не вернулись... Что там осталось? Молодых специалистов организованно направляли в столицу, в Махачкалу. Мы группой добрались туда, ходим по улицам, глазеем... Встретилась русская женщина, мы с радостным визгом, расспросами — к ней. Та вся в лице изменилась: «Милые, куда вы попали, куда едете? В горы!.. Там убьют, украдут, изнасилуют». Нагнала таких страхов! Мы в ужасе... А куда деваться? Стали распределять по районам. Для нас они все одинаковые. По одной ехать боимся и четверо из нашего выпуска записались сюда, в Унцукульский район. Заведующий РОНО троих девчонок направил в детдом, а меня — в семилетнюю школу в аул Ашильта преподавателем русского-литературы. Девчат до места повезли на арбе, запряжённой двумя быками, а мне завроно говорит:

— Сегодня тут представитель из Ашильтинской школы — Мирзабеков, завхоз — можете до аула вместе с ним.

А «вместе», это значит топать своими ножками. Из Унцукуля до Ашильта восемнадцать километров, да с поклажей — одеяло солдатское перетянуто бельевыми верёвками и сделана деревянная ручка. В бауле самое ценное: любимые книжки, постель, платье, туфли... Хотелось выглядеть современно, мы ведь молодые девчонки. В одной руке узел понесу-понесу, устану, руку сменю. Мирзабеков рядом идёт простой: балагурит, развлекает. По дороге встретилась ледяная речка, разулись и — вброд... К вечеру добрались до аула, меня из стороны в сторону шатало. Женщины у родника увидели, примолкли и осуждающе глядели вслед... Завхоз отвёл на квартиру: хозяйка, старушка Сакинат, по-русски полслова; у неё уже квартировала Валя, москвичка — русская учительница на год постарше меня, преподавала в начальных классах — она и помогла обустроиться. Я от усталости языком ворочать не смогала, кусок в горло не лез. Едва разделась, провалилась в сон.

Утром достала из заветного узелка наряд и, благословясь...

Шагнула за порог сакли.

Аул Ашильта висит над знаменитой горой Ахульго, внизу беснуется зажатая скалами, Андийское Койсу,* на ржавых склонах каменные террасы с крошечными наделами земли, кругом высоченные серые стены (как в тюрьме), дома с глинобитными крышами, узкие тропы, крутые обрывы, водопады. Дикая красота эта вызывала восторг и беспокойство. Мне отчего-то так жалко себя стало... чуть не расплакалась. Прихожу в школу, а дурная новость вперёд меня добралась: «Вчера в аул заявилась русская пьяная учительница». Мало того, оказывается, я незваная. Жена директора без педагогического образования вела и математику, и русский с литературой, а тут вдруг у неё часы отбирают. Директор, было, заартачился, но остальные учителя — в коллективе работали в основном мужчины — за меня вступились. И он не посмел завернуть, тем более с бумагой из РОНО.

 

Стала я преподавать дивный русский язык.

Объясняться с учениками приходилось на пальцах, мимикой... Таскала в класс соль, хлеб, какую тему изучаем — то и несла. Рассказывала как? что? называется по-русски. Дети любят наглядность.

Инспектор РОНО посоветовал:

— Настя, если гора не идёт к Магомеду, Магомед идёт к горе. Попробуй сама учить аварский. Аксакалы говорят: «Сколько языков знаешь, столько раз ты человек».

Так и учились вместе: я — их, они — меня. Завхоз Мирзабеков частенько подойдёт, что-нибудь спросит, выслушает ответ и уйдёт озадаченный. Весной, к концу учебного года он откровенно признался: «Раньше я считал, что “настя” — хорошая погода, “ненастя” — плохая». Мы от души смеялись, и после частенько вспоминали это. Аварский я усваивала из разговоров. Сначала запомнились отдельные слова, потом понимала, когда меня ругали. Уже не мало! Но у них есть свои ударения, свои произношения, которые труднодоступны.

В зимнее время занимались при керосиновых лампах, подвешенных к потолку. Сначала настоящих чернил не было — сажу, накопившуюся под лампой, разбавляли тёплой водой, тем и писали. Зимой в классах было холодно, железные печки, которые топились кизяком,* спасали отчасти. Ребята занимались в овечьих шубах. Но, когда ученики прогуливали уроки, не холод служил причиной. Многие родители не пускали детей учиться, особенно девочек. Дочь в семье горца с малолетства до замужества выполняла по дому всю работу: поила-доила коров, убирала навоз, носила воду... Мальчишки сутки напролёт пасли овец. Ребята признавались: школу любят, за то, что здесь можно отдохнуть. Если ученик прогуливал уроки, администрация школы докладывала в сельсовет, там принимали меры. Чаще всего в наказание забирали необходимую домашнюю утварь. Директор школы организовывал подворные обходы, проводил разъяснительные беседы с родителями.

— Какая нашим детям польза от урок? — возмущалась хозяйка Сакинат. — Выучат три суры курана и — лъикІ! [хорошо! (авар.)]. Ты князь и я князь, а кто лошадям сено даст?

У неё правда своя, однако была и другая...

В седьмом классе у меня учился Ахмед, сын Муталиба, трудный мальчишка. Вызываю его к доске:

— Я не учил.

— Два.

Через урок сызнова поднимаю, надо же исправлять двойку.

— Не учил...

— Как же так, Ахмед? Останься после уроков.

Все идут по домам, мы сидим, разбираемся. Никак не давался ему чужой язык, но он корпел, старался овладеть и удалось: исправил двойку, стал получать пятёрки. Ахмед окончил школу, выучился, стал профессором знаменитым на всю страну. Он до сих пор с благодарностью называет меня второй матерью... У него — такая правда. Налитый созревший колос всегда смиренно клонится, лишь пустой держится горделиво и заносчиво.

Вот только с дисциплиной у Ахмеда не всегда было гладко... как, впрочем, у любого нормального мальчишки.

Однажды смотрю, шпионит за учительским туалетом.

— Ахмед, ты чего? — удрал проказник...

Через минуту слышу из уборной львиный рык: выходит наш педагог истории — высокий, сухой, степенный старик... строгий такой, немногословный. Выходит: в правой руке кумган,* левая — в чернилах... Наверное, не только рука... Он брёл в учительскую, неестественно широко расставляя ноги, и матом крыл смущённых, ничего не понимающих детей на языке Пушкина и Лермонтова...

Я мигом в класс:

— Ахмед, рассказывай, что натворил?!

Тогда вот только-только появились сухие чернила. Из Азербайджана начали привозить тёмные шарики «Термиз», мы растворяли их в воде и заливали каждому в чернильницу. Мусульмане в туалете бумагой не пользуются, подмываются водой из кувшина. Ахмед не пожалел двадцать копеек, купил один шарик сухих чернил, кинул в учительский кумган и выжидал: что будет? Интересно же!

— Настя Ивановна, не выдавай. Убьют меня!

Я никому не рассказала. Да и сам историк помалкивал. В райкоме партии как считали: раз омовение совершают, значит, молятся, а раз мооо-лятся... О! За соблюдение религиозных обрядов из школы могли запросто турнуть.

 

Брат, когда в Дагестан провожал, наказывал мне строго-настрого:

— Ты смотри там, нашу фамилию не позорь, блюди себя!

И я, как могла, старалась ни с кем не встречаться, ни с кем не знакомиться. Но, после окончания университета в село на работу вернулся прекрасный юноша Джалил. Наверно, полюбились... Три года мы встречались. Хвостиком за мной ходил, ходил, а в один прекрасный день отрядил двух сватов: дядю своего, Мирзабекова — наш школьный завхоз — с женой Рахинат. Хозяйка и Валюша помогли накрыть на стол.

Уселись мы, начали договариваться о свадьбе. Они предлагают:

— Давай, на март.

Я стою на своём:

— На июнь!

Если честно, свадьбы я боялась. Сама думаю, учебный год доведу, положенный трёхлетний срок доработаю, отказывать не стану и соглашаться не буду — тихонько сяду на попутку и уеду. Боялась я его. Он человек хороший, но не своя нация, не свои люди... Этого боялась. Хотя ехать-то мне толком было некуда, да и не к кому...

Я в слёзы. Мирзабеков на Джалила сердито закричал:

— Ты нас пачему прывёл? Сам не договорылся... Пайдём засватаем другую...

И мне сурово:

— Настя, гавари «да» или сэйчас уйдём...

— Идите, куда хотите.

Подались... Там у них тоже не выгорело: отец за дочку большой калым запросил. Они разругались в пух и прах. Джалил вернулся:

— Настя... Неужели опозоришь меня?

Джалил тоже был сирота: у него мать, отец погибли в аварии. Он остался из мужчин старшим в семье. Его сестра Эспет поклялась мне: «Пока я жива, тебя никто не обидит, только соглашайся. Если уедешь, он бросит всё — помчится за тобой. Дом, семья, дети маленькие пропадут». Тогда я согласилась и ни минуточки не пожалела. Таких заботливых мужей, как мой Джалил, ещё поискать...

Денег особых не было, но «бахIаралъул партал» справили мне, как полагается.

— Это — «обмундирование невесты», — пояснил Джалил. — От нижнего белья и особого свадебного платья «хъабало» до белой шали из крепдешина.

Свадьбу играли в Ашильта. Гости съехались из всех окрестных сёл. Вино из кумторкалинского винограда текло рекой, тост «Сахли!»*, зурна и бубен не смолкали три дня, а танцующие, как в начале три круга образовали, так потом просто по составу менялись. Раздавались, конечно, исподтишка ахи-охи: «Как это так: русс-каая?!». После свадьбы Эспет накрыла стол, собрала всю родню, обняла меня за плечи и во всеуслышание заявила и по-аварски, и по-русски:

— Настя — жена моего брата. Кто хочет любить, уважать меня — должны уважать, любить её.

 

И с тех пор перестала я быть сиротой.

Говорю... у самой комок в горле...

 

Слово своё Эспет сдержала, и никто никогда меня, вот столечко, не обидел.

Здесь такой закон: в течение месяца после свадьбы приглашают молодых по очереди к себе домой, делают угощение, подарочки. Я счастлива, что попала в их тухум. Они меня берегли, уважали, жалели. Я его младших сестёр, брата выучила... Они все меня звали не иначе, как мать: «Настя-Эбел!» [Мать Настя! (авар.)] Это большое уважение. Все забыли моё отчество — Ивановна. Везде я для них — Настя-Эбел. Никто за всё время не бросил в лицо: «Уезжай! Зачем приехала?» А через год меня перевели на работу сюда, в среднюю школу села Унцукуль.

Брат в Дагестан приезжал пять раз. Когда навестил впервые, ещё молодой неженатый был. Муж его вниманием окружил, водил по гостям, резали барашку, ездили на природу, в рощу. Ну, конечно, Фёдор мне один на один:

— Как ты живёшь в этом каменном мешке? От своих отбилась, к чужим не пристала. Сделают наложницей!

— Здесь я своя.

— Брось! Что я, не вижу... С нами за стол не присела, не выпила, не спела.

Да разве это главное — «выпила»? Тут взаимопомощь, какая-то особая доброта. Что случись, люди бегом бегут. Нет нужды зазывать. Идёшь по улице, тебе прохожий:

— Иш кин бугеб? [Как дела? (авар.)]

— Баркала, лъикI буго! [Спасибо, хорошо! (авар.)]

Как могу, так и отвечаю. Аварский не стал родным, хотя по-русски уже говорю с акцентом.

Я хоть крещёная в детстве, но всё сладили по шариату и местным адатам: сватовство, магар,* свадьбу. Нарекли меня мусульманским именем Нурджаган — по-тюркски «свет вселенной». С тех пор соблюдаю здешние порядки. Как иначе? В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Тоже задираю вверх руки, хотя не знаю ничего, кроме слова «бисмилля». И к платку до того привыкла, что с непокрытой головой чувствую себя, будто лысая. В православной церкви в Махачкале два или три раза была, а так посещаю мечеть. Мой Бог всегда со мной в душе! У нас в Новом Завете какое главное слово? Любовь!.. Нельзя нам душой черстветь и ожесточаться в ответ на зло, иначе между нами разницы не заметят. Мы ведь люди-то православные...

Любовь сильней, чем ненависть!

Это я теперь точно знаю.

 

* * *

Аня слушала Ивановну и невольно примеряла её судьбу на себя.

— Может, ты ещё хочешь спросить о чём-нибудь? — завуч проникновенно смотрела Ане в глаза.

— Спросить?..

— ...Об Ильясе.

— Нет, не хочу.

— ...В Ильяса стреляли... когда он тебя проводил. Говорят, Меджид, старший брат наречённой.

— Что-оо?!

— Да, такое здесь бывает. Ильяс засватан к троюродной сестре — моя ученица, в прошлом году школу окончила: две чёрные, смоль! косы до пояса... покорная. Его родители давно калым уплатили...

— Где Ильяс?

— Дома уже, обошлось. Он с самого начала знал, на что идёт... Я думаю, Ильяс и есть твоя любовь. Решай сама...

 

Дни и часы теперь едва тянулись... время почти остановилось.

Проведать Ильяса Аня не смела, но думала лишь о нём. Каждый миг, каждую секунду в учительской, в классе, дома, ждала, что вот сейчас откроется дверь, и... она увидит его. Хотела этого, страшилась... И жаждала! Ей чудился тихий голос с хрипотцой. Аня ловила себя на мысли, что разговаривает с ним... и боялась во сне назвать его имя.

Наступил однообразный серый декабрь.

Низкие ватные тучи укрывали вершины гор, прижимали к талой земле печной сизый дым с запахом кизяка, вынуждая его стелиться по аулу пряным ковром.

Крупными ошмётками валил липкий снег.

Она тянулась из школы, задумчиво бороздя пальчиком по мёрзлой саманной стене, стряхивая тяжёлым портфелем снег с уснувших веток кизила, переворачивая носком сапожка снежные комья. Мокрые хлопья снега иступлёно целовали её лицо, руки и таяли. Зелёная вязаная шапочка и ворсистое суконное пальто были усыпаны алмазными каплями...

Он стоял на дороге и ждал, когда она заметит его.

Аня подняла глаза и... вздрогнула от неожиданности:

— Ильяс?!

— Ты вся в снегу...

— Ильяс...

— Я ждал тебя.

Они смотрели друг на друга и... мир исчез.

— Аня...

— Ильяс...

 

Холодный снег заметал их одинокие следы...

 

Летом Аня уехала в отпуск на Кубань.

Маме рассказала, что полюбила аварца, выходит замуж. Мама поплакала и благословила. Ковёр дала, деньгами помогла: «Тебе видней. Если человек хороший, что ж...» Они месяц забрасывали друг дружку страстными весточками, а потом Ильяс приехал к ней. Расписали их в сельсовете станицы Староминской. Устроили небольшую свадебку. В Дагестан они вернулись мужем и женой. Свекровь по традиции встретила мёдом, но заявила:

— Ильяс, ступай в дальнюю комнату, она — с нами, пока махары не будет.

Мула торжественно произносил суры, а мы за ним повторяли...

Свекровь ещё долго причитала: «Вай, богатый калым пропал: платки цветастые, отрезы на платье, золото». Потом смирилась... Свекруху Аня сразу назвала мамой. Пришлось аварской родне принять и это.

 

Отпуск закончился, начинался новый учебный год.

Утром первого сентября Аня спрятала рыжий хвостик под гурмендо, Ильяс взял её за руку (хотя здесь это тоже не принято) и они направились к школе:

— Ты, главное, не волнуйся и ни на что плохое внимания не обращай, — Ильяс успокаивал Аню, а сам переживал, это чувствовалось по всему.

Неожиданно из ворот вышла страшная чёрная женщина с клюкой.

Он сжал её руку:

— Это мать моей невесты. Терпи!

Когда приблизились, старуха сорвала с головы чёрный платок, дико завыла, стала рвать на себе седые волосы, злобно проклинать весь свет, плевать на дорогу перед ними, грозить иссохшими кулаками коварному небу. Ильяс бледный по-своему что-то резко бросил ей, она осеклась... лицо посерело, разом вся обмякла и побрела прочь.

А он крепче сжал руку молодой жены, и они пошли вперёд, не оглядываясь.

 

Так они и шагают по жизни до сих пор рука об руку.

У них родилось семеро детей: три девочки и четыре мальчика. Они счастливы, потому что любят друг друга.

 

* * *

Вместо послесловия

 

За годы Советской власти в Дагестан по распределению Министерства просвещения РСФСР были направлены на работу тысячи молодых специалистов.

Нет такого аула, где бы не обучала грамоте русская женщина.

В 2006 году, по решению Главы города Махачкалы Саида Амирова, в столице Дагестана установлен памятник русским специалистам. Монумент увековечил образ русской учительницы, которая в далёкие послевоенные годы несла дагестанцам свет и любовь братских народов России.

 

* Словарь

Гужгат — разновидность мужской одежды аварцев из темных плотных тканей и домотканого сукна, на подкладке;

Андийское Койсу — река;

Кумган (тюркск.) — узкогорлый сосуд, кувшин для воды с носиком, ручкой и крышкой, для умывания и мытья рук, а также подмывания, исходя из традиции отправления естественных потребностей на исламском востоке. Кумганы изготавливались из глины или из металла (латуни, серебра).

Кизяк (от тюрк. täzäk) — спрессованный кирпичиками и подсушенный навоз, идущий на отопление;

ЛъикІ! (авар.) — нареч. хорошо!

Магар (арабск.) — обязательный мусульманский ритуал «венчания», который проводит мулла до свадьбы;

БахIаралъул партал (авар.) — свадебный наряд невесты: от нижнего белья и свадебного платья до белой шали из крепдешина;

Хъабало» (авар.) — свадебное платье;

Сахли! — тост на аварском языке с пожеланиями здоровья и всего хорошего;

Настя-Эбел! (авар.) — Мать Настя!

Иш кин бугеб? (авар.) — Как дела?

Баркала, лъикI буго! (авар.) — Спасибо, хорошо!

Дагестан
О книге. На посошок. Предисловие автораСоцветие ДагестанПоводырьУрок географииОставляя на земле следБелая птицаЛезгинкаЗаговОрРафик-смерть — Ивановны — Черная королеваТамада

Рассказы и повести«Дагестан» — «Абхазия: война и мир»Ингушетия Статьи, эссе, заметкиСказки

Купель. Международный литературный конкурс
по произведениям Александра Костюнина

Об авторе. Содержание раздела. «Земное притяжение», повесть

Александр Костюнин. Дагестан. Е-книга в формате PDF, размер zip-файла 10,5 Мб

Загрузить!

Всего загрузок:

Советы стилиста самые модные купальники 2015. . Подробное описание авторадиаторы в самаре на сайте.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com