— Я так долго жил в банке с опарышами, доктор. Вы не представляете себе, как это сложно. Ты просыпаешься утром и чувствуешь, как утренняя духота сжимает тебе горло, как старая алкоголичка — солнце отхаркивается тебе в лицо своими ржавыми лучам, ухмыляется гнилыми зубами, хохочет и поджаривает словно кусок бекона, пуская вонючий дым из торчащей во рту беломорины. И каждый день! Каждый день, доктор, ты просыпаешься от страха что кто-то жует твой бок, каждое утро просыпаешься, чтобы сожрать кого-то и ускользнуть от желающих сожрать тебя. А самое ужасное, самое ужасное, доктор! Самое ужасное это поднимать глаза вверх и видеть пару дырок в желтой бумаге, видеть, как оттуда пробивается немного дневного света, жадно хапать воздух, глотать капельки дождя, сочащиеся сквозь них по стеклу. Тебя швыряют в разные стороны, тянутся к тебе, хлопая ртами, а у тебя только одна лишь цель — выбраться из этой слизкой массы и ползти, ползти вверх, к этим спасительным дыркам, к единственному, что может спасти, к свободе...
Я делал это так часто, я падал, падал и снова, доктор, снова прилипал своим жирным бесформенным телом к стеклу, присасывался ртом, хватался зубами за прозрачную поверхность.
Боже! Доктор! Каждый раз я доползал почти до конца, к тому месту где банка делает изгиб, туда, где мне приходилось ползти «вверх ногами», и каждый раз не хватало совсем немного, чтобы только зацепиться за шероховатую бумагу, но нет. Всего пара секунд, чтобы бросить взгляд в небо, потом вниз, увидеть, как мои сокамерники сворачиваются в красно-бурые коконы и надолго засыпают. И я срывался вниз, где копошащаяся масса засасывала меня снова, словно болото. Потом наступала ночь. Самые буйные еще ерзали где-то напротив, а рядом со мной все останавливалось, мы ложились бок о бок, словно закадычные друзья, усталые, вымотанные борьбой за будущее и я мог прочесть по выражению лиц... Вы когда-нибудь обращали внимание на выражение лица опарыша, доктор?
— Я никогда не видел живых опарышей, Майкл.
— Михаил, доктор, меня зовут Михаил. Я читал на их лицах всю их длинную, грязную жизнь. На все и вся обрушивалась душная, жаркая — безысходность. Осознание тупика. Утопия. Безысходность, доктор, вы понимаете?
— Понимаю ли? Хм. Что вы видите на этой картинке, Майкл?
— Михаил. Банку, доктор.
— Банку? Хм...
— Не перебивайте меня. Мы смотрели вверх, мы видели, как луна сочится сквозь дыры, отражается от стен и становиться совсем светло и немного прохладнее... И тогда, доктор, тогда начинаются слова.
— Опарыши... Хм. Михаил. Опарыши, насколько я знаю, просто не могут разговаривать, физически, и видеть, и слышать тоже.
— Вы когда-нибудь прислушивались к опарышам, доктор?
— Я никогда их не видел.
— Все мое тело было таким тяжелым, словно булыжник, все на что оставалось сил, слушать, о чем говорят. Это были гении, сэр, не иначе как гении. Все, что они говорили, думали, все что было в их бескостных головах, все было гениально. Я всегда задавал им вопросы, ну почему же они не стремятся выбраться отсюда. Тогда они замолкали и смиренно вздыхали. Родина. Родина, доктор. Вскоре почти все они свернулись в темные, жилистые коконы и замолчали. Стало безопаснее. Я передвигался ночью по дну банки, меня отчаянно клонило в сон, почесывал бока, покрывающиеся вишневой коркой. По углам еще встречались безумцы, дожевывающие останки сгнивших товарищей. В остальном это были такие же, как я, бродящие словно сомнамбулы, спотыкаясь о коконы, словно о трупы. Как будто подсчитывая потери после кровавого боя.
— Вы пережили войну, Майкл? Эээ... Войну между опарышами?
— Михаил. Так продолжалось, пока однажды я не проснулся в мешке, мерзкое солнце и там пыталось меня достать. Оно врезалось в полупрозрачную материю, резко, слепя меня ярко-красным светом. Глаза были тяжелыми, я не хотел спать, я должен был выбраться оттуда, я толкал и толкал стенки этого гроба, мотал головой, старался кричать. После обессилел, не шевелился, потом уплыл куда-то и провал.
Не знаю, сколько я пролежал в таком состоянии, но когда очнулся, гроб мой пополам треснул, я протянул лапы к щели и увидел, что они покрыты серо-черными волосками, и было их у меня много, по всему телу — и волосков, и лап. Когда выбрался наружу, нащупал сзади крылышки. Вам никогда не понять этого чувства, когда жизнь дарит тебе крылья, доктор, благодаря которым ты можешь взлететь. Вокруг меня прочищались от слизи черные и серые существа, некоторые отражали фиолетовыми и зелеными спинами свет, создавая эффект голограммы. Вот он пришел — конец. Я взлечу, я взлечу и выберусь отсюда! Какое это было счастье, расправить крылья и полететь... и удариться лбом о стекло...
— А как же дыры?
— Дыры. Эм. Да. Дыры оказались слишком малы. Я не смог пролезть в них...
— А ваши товарищи?
— Они остались внизу. Галдели, ползали друг по другу. Им было весело, доктор. Они достигли той цели, что поставили себе. А я нет. Я нет, доктор.
— Простите. Михаил, а не было ли у вас проблем с одноклассниками в детстве? Может быть над вами издевались в школе, унижали...?
— Однажды я увидел прекрасные голубые глаза, смотрящие на меня через толстое стекло...
Это была маленькая белокурая девочка, она смотрела на меня, прикусив нижнюю губу, с таким любопытством, вертела головой, силилась понять, кто я... Я тоже пытался понять, кто она и что здесь делает.
— О! Возможно у вас были проблемы с женщинами, Майкл? Или с женщиной? Она бросила вас?
— А тем временем она обхватила банку своими ручонками и встряхнула. Нас хорошенько прибило к стенкам. Мухи встрепенулись, стали паниковать. А она смотрела на меня большими своими, испуганными глазами и вдруг заплакала,... Зарыдала и со всего размаху обрушила банку о землю. Среди осколков дергались многочисленные трупики, я остался цел... Я видел как взмыл в небо черный жужжащий рой мух и, облетев рыдающего ребенка, рассыпался в разные стороны. Она пришла ко мне. Моя свобода, доктор, мой ветер, теребящий волоски на теле. Я подлетел к ней, чтобы попрощаться, и она еще долго вслед мне махала и смеялась.
Теперь я живу в Нью-Йорке, уже довольно давно. Прилично зарабатываю. Хватает даже чтобы приходить к вам.
— Ну что я могу сказать, Майкл... В чем, вы полагаете, ваша проблема?
— Не могу приучить себя доверять людям, доктор...
— Мне кажется у вас есть проблемы гораздо серьезнее. Не хотели бы вы зайти ко мне в клинику. У нас квалифицированные специалисты. Там. возможно, вам смогут помочь разобраться в ваших проблемах.
......................................
— Михаил. Нет.
Сказка. Дойти до ручки
Я встретила его по дороге домой, он вышагивал по проспекту, погруженный в раздумья, и осатаневшие деревья тянули к нему свои кривые ветки, как будто пытались его достать. Была середина февральской ночи. Конец зимы — время, когда кто-то стаскивает с улиц ту белую простыню, что на протяжении трех месяцев скрывала от глаз горы мусора и тонны грязи.
Молодой человек прятал лицо под капюшоном, глаза за темными очками. Мне стало интересно, куда он может направляться в таком угрожающем виде, и тогда я обратилась кошкой и засеменила вслед за ним. Он шел быстро, почти бежал, как будто сделал что-то ужасное, как будто его изнутри что-то жгло, как будто мучался совестью, пару раз поскальзывался на снежной мазне и сгибался пополам, хватаясь при этом за голову, нервничал.
Я немного отстала, когда он нырнул вправо, довольно сильно задев угол дома плечом. На какой-то момент раздалось несколько громких шагов внутри арки, потом шуршание асфальта и тишина.
Посередине детской площадки под рыжим фонарем чернел его силуэт. Словно монумент, словно ноги его пустили корни в землю, словно кто-то вогнал в его позвоночник прямую железную палку, он застыл на месте, направив взгляд в одно из больших горящих окон. Подойдя поближе я вскочила на дерево, он не шелохнулся, отсюда было видно кусочек его лица. Он что-то шептал и не отрываясь всматривался в пространство. Было так тихо, что даже мне стало жутко, ветер выл как бешеный пес, скрипели ржавые качели.
Я подняла глаза к окну. Там стоял худощавый невысокий мальчишка с бритым черепом, опустив руки, приподняв подбородок, совершенно голый. Тогда я обратилась ранней мухой и со всей силы, прежде врезавшись в стекло, влетела в форточку. Голова закружилась, я в прострации моталась по воздуху, а когда удалось сфокусировать зрение, увидела два больших коричневых глаза у себя «перед носом». Голый мальчик отмахнул меня рукой, на этот раз мне удалось приземлиться на полке. Желание узнать, что происходит между ними, не давало покоя.
Мальчику было лет двадцать, и он тоже не отрываясь смотрел в пространство, он казалось, был обижен, он угрожал. Да не просто истерично ругался и кричал, это не были спонтанные, беспочвенные угрозы. Все было гораздо серьезнее. Он был вполне убедителен, голый, молчаливый и с поясом шахида на животе, с веревкой, протянутой от него к окну, от окна к дверной ручке, через всю комнату. Пол был усеян ошметками клейкой ленты, кусками веревки и непонятными инструментами, на стене висел большой портрет мускулистого мужчины. Через минуту я заметила, как у парнишки дрогнула губа, еле заметно раздувались ноздри, силясь вдохнуть как можно больше воздуха, по щеке медленно сползала слезинка.
За дверью кто-то скрипел половицами, медленно приближаясь. Я снова обратилась кошкой, но мужчины в черном уже не нашла, только дверь подъезда успела хлопнуть после его ухода. Тогда я стала мышью и чуть не угодила под тяжелый ботинок. Объект моего первоначального наблюдения направлялся к двери и уже стал тянуться, чтобы взяться за ручку. Став мухой, я увидела как мальчик затрясся от страха. Вернувшись в мышь, наблюдала, как мужчина в черном взялся за дверную ручку и стал нажимать на нее, это явно давалась ему с трудом.
Воплотившись мухой снова, застыла от ужаса. Сколько давил мужчина на ручку, столько натягивалась веревка, приоткрывалось окно, столько рама его приближалась к кнопке на животе мальчика. Тот поднял правую бровь, ухмыльнулся и выдохнул.
— Шура! — кто-то дернул дверь.
Веревка натянулась, и оконная рама с треском обрушилась на кнопку.
