ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Анна КОНОНОВА


РАССКАЗЫ

ДОРОГА НА ПАРАД ПОБЕДЫ
Окончание

......................................

Маня привела Мишу в полуразрушенный домик на Немиге. Там ютились полторы семьи.

Половиной семьи были безрукий инвалид Арон Грингауз с дочкой, когда-то учившейся у матери готовить еврейские блюда, но после университетов гетто и партизанского отряда освоившей умение хоронить и науку убивать.

Девушка с глазами и волосами чайного цвета нашла в шкафчике, завешенном вместо дверцы куском ситца в мелкий цветочек, початую чекушку, поставила эмалированную миску квашеной капусты, положила на газетку пайковые галеты, села напротив Миши за кургузый столик и по-бабьи оперлась рукой о лицо.

Молчание затягивалось.

Она смотрела на него требовательно и насмешливо, будто говоря: «Герой... Фронтовик... Где ты был, когда я шла по мостовой по щиколотку в крови и знала, что это кровь моей мамы?..»

Потом вздохнула и медленно вытащила из потрепанной книги драгоценность — письмо Аркадия из-под Бобруйска с номером полевой почты.

У Миши в висках застучало, он грубо выхватил письмо, не прощаясь, выскочил на дорогу — ловить попутку. Машин не было, он побежал вверх по Немиге, но выбившийся из ритма удар сердца заставил его оглянуться. Она стояла у крыльца, придерживая платок на груди, и смотрела ему вслед...

 

Когда приехали в Бобруйск, смеркалось. Миша подбежал к первому встречному солдатику, показал номер полевой почты:

— Твоя?

— Нет, но попробуй пойди туда. Там тоже стоит военная часть.

Миша все делал бегом, а уж для того, чтобы найти брата, готов был и на марафонскую дистанцию. Он пробегал всю ночь от одной полевой почты к другой, пока не услышал:

— Да, это наша полевая почта.

С замиранием сердца спросил Мишка:

— Голуба Аркадия знаешь?

— Голуб-то? Да это наш помкомвзвода. Там, за аллеей — землянки. Его — первая.

И снова побежал Миша, уже на последнюю, короткую дистанцию, влез в землянку. Аркадия не было.

— Ребята, где Аркадий? Я его брат.

— А-а-а! Он скоро вернется, пошел посты проверять.

— А вот его кровать, присаживайся, браток.

Миша присел на братову лежанку, и таким покоем повеяло, что он повалился на нее, растянув шинель, и уснул.

 

...Состав набирал скорость, а Миша бежал рядом, держась за поручень, все не мог расстаться с тем, кто его провожал. Потом махом вскочил на ступеньку, и понял, что не знает, кто это был, кого мучительно не хотелось потерять. Оглянулся в толпу и, перебирая взглядом фигуру за фигурой, так и не найдя того, кого искал, вдруг понял, что это была девушка. «Миша, просыпайся», — попросила она каким-то очень грудным голосом.

 

— Миша, вставай! — Он разлепил глаза и увидел стриженного налысо, но все равно рыжего, в шинели с пушечками на лацканах, скалящего зубы здоровенного бугая.

 

— Кадик?!!

Медленно, как пятно огня на сырых дровах, проступала на худом лице улыбка, трудно разгоралась, гасла, — и вдруг вспыхнула и загрохотала пламенем хохота. Смеялись оба до слез, до судорог в животе. Обнимались, хлопая друг друга по спине; отстранялись, тыкали кулаками в плечи и грудь; боролись, ощущая силу, свою и брата, и Аркадий победил.

Соседи по землянке спроворили солдатское угощение, нашлись и наркомовские 100 грамм в количестве несколько раз по 300. И загужевали братья! Аркадий отпросился в увольнительную. Поехали в Минск — и пили, пили, пили, пили...

 

Миша очнулся в поезде, направлявшемся в Москву, пьяный в дым, спросил у соседа по вагону, какое сегодня число, — и понял, что опоздал из отпуска на три дня.

Теперь он знал, что едет прямо под трибунал. Поплотнее окрутился шинелью и снова уснул.

 

Москва.

 

В конце февраля 45 года победа, как снежная лавина, уже наращивала массу, энергию и скорость, чтобы накрыть собой Румынию, Балканы, Польшу и само родовое гнездо фашизма — Германию, забить глотку Гитлеру, Геббельсу, Гиммлеру, смять и истоптать в прах свастику, и заменить ее гордой пятиконечной красной звездой.

В Москве тех дней почти каждый вечер взрывались счастьем салюты в честь взятия неизвестных доселе городков с немецкими названиями.

Волны эйфории поднимали и несли прогуливавшихся у Москва-реки граждан, заставляли обниматься с незнакомыми, а уж фронтовиков, горделиво позвякивавших медалями, экзальтированные девушки зацеловывали до красных пятен.

Миша вышел на площадь трех вокзалов и услышал многократно усиленный репродукторами голос Левитана, читавший приказ Главнокомандующего о проведении в Москве салюта в ознаменование взятия нескольких немецких городов, увидел враз разгладившиеся лица прохожих, вдохнул сухой морозный воздух и расправил плечи.

Умирать что-то вовсе расхотелось.

 

Экипаж машины боевой.

 

Он нашел нужный дом, поднялся на шестой этаж по широкой лестнице, позвонил. Открыла ему пожилая женщина учительской наружности, седая, в фартуке, всплеснула руками:

— Ой, что же вы делаете? Как же вы себе-то позволяете? Начальство беспокоятся, переживают, а Витенька-то за вас поручившись! Мне строго-настрого велено, если вы появитесь, закрыть вас на замок и никуда не пускать, пока за вами не приедут. Витенька часто ночует дома, вот он придет, уж разберется.

Два дня проскучал Миша под домашним арестом, починил электропроводку, повесил чудом сохранившуюся на чердаке люстру, отремонтировал шатавшийся стол — и тут появился Витька собственной персоной. Будучи чистокровным русаком, этот мастер по улаживанию, как сегодня бы сказали, кризисных ситуаций, применил хорошо зарекомендовавшую себя еще со времен Ветхого завета тактику.

Не дослушав Мишу, он актерски замахал руками, сказал: «Ша!» — и исчез. Как выяснилось впоследствии, через пару минут он нарисовался у соседки Галочки, продавщицы «Военторга», только для того, чтобы отдать приказание — взять подружек, Мару и Нату, тоже продавщиц в магазинах стратегических запасов, принести ему на квартиру оных сколько можно, и срочно готовить генеральское угощение к грандиозной первостатейной беседе, куда и наших красавиц тоже просят пожаловать, завитыми, припомажеными и благоуханными.

После чего свистнул, гикнул, вскочил на Сивку-Бурку и исчез в морозной мгле в сторону химполигона Люблино. Ну, не на коня вскочил Кутузов, это я погорячилась, а остановил попутку, но результат тот же. А к ночи, когда починенный очень кстати Михаилом стол уже ломился от яств, появился Виктор в грому и дыму «козла» Газ-67 вместе с комбригом и начштабом.

Сели за стол. Чтобы сломать лед отчужденности, Виктор, не дав опомниться комсоставу, провозгласил тост:

— За Сталина!

Выпили стоя. Закусили. Девушки несмело защебетали. Наращивая темп, Витька возвестил:

— Наша Победа близка! За Победу!

Как не выпить, ведь они ею жили четыре года.

И понеслась душа в рай.

В третьем часу ночи, когда танцевавшие под звуки патефона пары как-то рассосались, Миша и комбриг Зайцев, оба пьяные вдрабадан, сидели за опустевшим столом. Миша в который раз повторял историю гибели своей семьи в минском гетто, и связанный с ней недавний эпизод поисков брата, закончившийся встречей в военной части под Бобруйском.

А Андрей Степаныч осекающимся голосом излагал уравнение военного времени:

— Ты пойми, Голуб, если бы ты попался где-то в дороге на проверке документов, а я не заявил на тебя, — обоим трибунал и расстрел.

— Если ты нигде не попался, а просто исчез (ну, убили тебя, допустим) — мне трибунал и расстрел.

— Если бы я заявил на тебя — тебе трибунал и расстрел, за тобой бы не мы приехали, а черный воронок. Понимаешь, браток? — он вытирал набегавшую слезу.

Миша тогда не знал, как отблагодарить Степаныча. Чем можно отдарить за спасенную жизнь? Но став взрослее, нашел способ. Вырастив детей и внуков, рассказывал раз за разом им, слушавшим с открытыми ртами, каноническую повесть о том, как командир танковой бригады, полковник Зайцев, рискуя жизнью, спас его от расстрела. И до того доповторялся, что имя Зайцев Андрей Степанович вошло в хроники семьи вместе с еврейскими именами дедушек и бабушек.

 

И начались для Миши будни подготовки к параду Победы.

Жили в Люблино, на огромном закрытом химполигоне, где и тренировались. Никто из избранных бойцов не знал, что они ходят по могильнику сотен контейнеров иприта и мышьяка. Не тревожил этот факт и организаторов-распорядителей, а чтобы держать личный состав в состоянии бодрости духа, солдатикам дважды в день наливали наркомовские 100 грамм. И универсальное лекарство работало.

 

Прежде всего их пересадили со знакомых родных Т-34 на тяжелые 46-тонные танки ИС-2. Расшифровывалась аббревиатура: «Иосиф Сталин» — так или иначе имя вождя в те годы вылезало из всех наименований новой военной техники. Затем нужно было научиться синхронно действовать в колоннах по 4 неповоротливые машины. Это было непохоже на боевую обстановку.

Но Сталин, видимо, придавал большое значение демонстрации грозной и молчаливой до поры силы перед нынешними союзниками (они же враги в прошлом и потенциальные враги в будущем), такое большое, что поставил главными пастухами бронированного стада Командующего танковыми войсками генерала Федоренко и его заместителя Ротмистрова. В ночных тренировочных походах по Москве генералы стояли регулировщиками движения.

Да, натворили тогда бед на московских улицах тяжелые мастодонты! Где старинную брусчатку в крошку размолотили, где, не вписавшись в поворот, углы зданий скруглили, где фонарные столбы снесли и сплющили.

За каждую такую промашку виновного вызывали на генеральский ковер, где он удостаивался высокой чести быть обматеренным с ног до головы самим Командующим танковыми войсками Красной армии.

В редкие вечера, когда не было прогонов, Кутузов тащил Мишку к себе на квартиру, и там радостная Москва в лице Мары и Наты ласкала победителей.

В то время как Сталин, Рузвельт и Черчилль заботились о том, как будет выглядеть Европа «в 6 часов вечера после войны», каждый выживший и сохранивший душу винтик многотонного армейского механизма тоже мечтал и строил планы на сладкую, частную, мирную жизнь.

Когда Мара засыпала, Мишка закрывал глаза, и под веками, после фиолетовых кругов и розовых пятен проступали контуры родительского дома на Шпалерной, русской печки, облицованной голубым кафелем, и женской фигурки, ставящей в печь чугунок с кисло-сладким мясом. Он окликал ее каким-то нежным словом, не называя по имени, потому что имя ее было тайным и священным, как имя б-га, и он боялся грешными губами осквернить его. Женщина оборачивалась и смотрела на него требовательно и печально, долго-долго, пока ее грусть не сменялась робкой улыбкой, и тогда сердце падало куда-то вниз.

Однажды вечером Кутузов не дозвался дружка.

— Мне надо написать письмо домой, — сказал Миша.

Повод был — известить, что нашел Аркадия. Поблагодарить за помощь, и может быть, дубина ты этакая, извиниться за то, что так быстро уехал...

Но как начать?

«Уважаемая ...!» — но она же не старуха какая-нибудь.

«Дорогая ....!» — а кто тебе дал право так ее называть?

Он вывел: «Лена!» — и остановился. Этим было сказано все.

 

Сам парад Победы не оставил следа в Мишиной памяти. Просто он слился с огромной машиной, его глаза стали ее глазами, его мозг — ее мозгом, размеренные удары его сердца — ее таймером. И проехал под летним ливнем, сантиметр в сантиметр соблюдая расстояние до впередиидущего ИС-2.

Сталин остался доволен.

 

Танки ИС-2 в Москве на улице Горького (сейчас — Тверская)

перед вступлением на Красную Площадь во время парада

в честь Победы 24 июня 1945 года.

Взято с waralbum.ru

 1    2    3    4

Содержание рубрики

Стихи

Резюме для переработки вторсырья в тольятти.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com