ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Анна КОНОНОВА


РАССКАЗЫ

ДОРОГА НА ПАРАД ПОБЕДЫ

Дано: обычное дело, перемещение из точки А в точку Б. Но на него накладываются обстоятельства времени и места, и, конечно, личность героя. Дьявол, он же, гад, в деталях. И получается рассказ о том, как дядя Миша ехал с фронта на парад Победы.

 

В начале 45 года ясно уже было, что Гитлеру суждено познать кузькину мать. Дядя Миша, а тогда просто — Миша, вместе с родной танковой бригадой, вместе с Первым Прибалтийским фронтом освобождал Прибалтику, и, не переводя дыхания, на лихом бронеконе въехал в районе Кенигсберга на территорию противника. Кенигсберг был окружен, и тут уже фашисты дрались не за идею превосходства арийской расы, а спасали свои души, пробивая коридор на простор большого Земландского полуострова.

Тяжелые бои, каждодневная смерть товарищей, ежечасный легкий голод притупили Мишины чувства. Призванный на срочную еще в 40-м, он был воспитан войной, научился вырывать у нее награды и бежать от ее наказаний.

Читал фронтовые газеты.

Знал, что Минск разрушен.

И каждый день писал по письму на адрес родительского дома.

«Любому квартиросъемщику.

Товарищ, я до войны проживал в этой квартире. Прошу ответить два слова! Не приходил ли кто-нибудь из прежних жильцов? Не оставляли ли для меня записки»?

 

 

Мама? Папа? Кадик? Сарка? Мама! Мама!

 

А Сталин, хитроумный Сталин, готовя мат Гитлеру, уже думал и о мемориальной стороне дела. Будущую победу надо было так отпраздновать, чтобы и победа, и празднование навсегда остались в истории. «Кто матери-истории более ценен?» — тот, кто умеет срежиссировать запоминающийся триумф победителя.

И вот 23 февраля 45 года все воинские части получили приказ ставки Главнокомандующего:

«...отобрать наиболее отличившихся участников боевых действий для проведения парада Победы».

И Мишу, и друга его незабвенного, Кутузова Виктора Михайловича, с занесенными шашками вырвали из боя и притащили в Вильнюс, в штаб фронта.

 

Вильнюс

 

Когда комбриг Андрей Степанович вышел от командира фронта с предписаниями: «...следовать в Москву для получения дальнейших указаний по подготовке к параду Победы», — возликовали четверо из пятерых избранных бойцов (времена были крутые, и «пан» мог легко превратиться в «пропал»), и только Миша молчал, пытаясь проглотить неведомо как возникший комок в горле. В мозгу его валтазаровой надписью сверкал и гас зигзаг маршрута: Вильнюс — Минск — Москва.

Дорога на Москву была одна, и проходила она через родной город...

— Андрей Степанович, разрешите мне на денек в Минске задержаться, — голос отказал, и он закончил хриплым шепотом, — я должен узнать, что с моей семьей.

Комбрига Зайцева солдаты называли ласково Степаныч. Он был из редких тогда командиров среднего звена, всеми силами, ценой личной карьеры, а иногда и жизни избегавших лишних потерь. Большую часть подчиненных он знал в лицо, а о таких, как Миша и Виктор, — и всю их подноготную.

— Как я тебя отпущу, когда сам не знаю места дислокации? Москва, братец, велика — где я тебя искать буду? А не явишься — сам знаешь — и тебе расстрел, и мне трибунал.

Отошел Мишка в сторону, унимая знакомую дрожь бешенства, решил про себя: «Расстрел, так расстрел!» — и чертил уже в воображении штриховую картинку, как самовольно спрыгнет с поезда в Минске, и побежит, побежит по Советской, через площадь, за Дом Правительства, к дедушкиному дому. И пусть стреляют!

— Миш, ты что? — Виктор тряс его за плечо.

— Расстреляйте меня! Уйду без документов, — смуглая рука до дрожи сжимала рукоять нагана.

— Стоять!!! Дурья башка, успеешь еще под расстрел. Я счас все улажу. Жди! — Обтянул гимнастерку, молодецки звякнул медалями, и пошел к Степанычу.

Виктор Кутузов, потомок самого Михаила Илларионовича Кутузова, из старинной московской военной фамилии, потерявшей в Великую Отечественную троих из пяти сыновей, был весельчаком, красавцем, любимцем женщин, по-московски щедрым, за что уважаем был всеми без исключения товарищами, и по сатанински хитрым, быстрым и надежным в бою, что и роднило его с Мишкой.

От Калинина до Кенигсберга пропахали они борозду своим Т-34, Миша — механиком-водителем, Кутузов — командиром экипажа. И горели, и тонули вместе, и наступали, и чинились, и отступали.

Так вот, пошел Виктор к комбригу и говорит:

— Андрей Степанович, мы счас в Москву едем, а я москвич, вы же знаете, наша квартира на Полянке.

— Ну.

— Вот мы приедем в Москву, поселимся, вы же мне разрешите мать навестить, так?

— Разрешу.

— А я у матери наш адрес оставлю для Миши. Он и найдет нас. Андрей Степанович, отпустите его хоть на день, он ведь за всю войну письмишка от родных не имел!

Подумал командир, крякнул ... и выписал командировочное на 2 дня. Вышел из комнаты, обнял Мишу, и сказал:

— Ну, не подведи, братец. Теперь я твой заложник. Не вернешься вовремя — под трибунал пойду.

 

Минск

 

Маховик сердца застучал, убыстряя обороты. Миша не стал ждать, пока сформируют состав, побежал на вокзал. Видит — товарный на путях стоит, а при последнем вагоне солдатик с флажком скучает.

— Друг, какое направление?

— На Минск.

— Мне в Минск вот так надо!

— Залезай! — махнул тот рукой с флажком.

Покурили, поговорили, и состав тронулся.

На Минск, на Минск, на Минск...

Через четыре часа остановились. Минск — Товарная. Миша соскочил на затоптанную, в мазуте, землю. Огляделся. Светало. Все знакомо и незнакомо. Отсюда, с Товарной, он ребенком таскал дрова для бабушкиной печки. Но не было тогда дырявящих небо руин. Холодный ветер с запахом цементной пыли, вороний грай, обугленные деревья... Что его здесь ждет?...

Выкурил Миша трофейную сигарету, затоптал бычок, и пошел к бабушкиному дому. Советская, трамвайные пути, Дом правительства, красный католический собор — тут, во дворе был дом бабушки и дедушки, куда они с братом любили прибегать, потому что всегда получали от бабушки печенье, оладушку или блинчик. Даже в голодные годы, просто тогда оладушки пеклись из картофельных очисток, а печенье — со жмыхом и семечками, что не делало их хуже. Больше всего любили они с Кадиком залезать на русскую печку и рассказывать друг другу страшные сказки.

Да вот же она, печь.

Та самая печка.

А дома нет.

Тогда он пошел по Московской к Немиге. То была вотчина его родни. Там в деревянных одно— и двухэтажных домах жили с семьями женатые и замужние дядья и тетки, всех числом двенадцать, у всех были дети его возраста, он прибегал сюда с ними играть, каждый дом знаком, да и стоят они, дома...

«Здравствуйте, я разыскиваю довоенных жильцов.» — «Нет никого.» — «Не знаем таких.» — «Нету ваших!»

«Здравствуйте...» — «Нет таких.»

«Здра...» — Со свистом хлопает дверь.

Он остановился. Сердце колотилось, как бешеное. Силы вдруг оставили его. Отсюда до родительского дома — пятнадцать минут по Хлебному переулку, потом свернуть к обойной фабрике, потом на Шпалерную.

Утро.

Прохожие спешат на работу.

Военные патрули.

До сих пор он не встретил ни одного еврея...

«Зачем я иду? Нет там никого... Надо ехать в Москву...»

Постоял, выкурил еще одну.

Только пройти по Хлебному...

Пошел.

Спускаясь по Шпалерной, среди развалин, он еще издали увидел свой дом.

Целый!

На совесть слепленный отцовской артелью комтруда, стоял, как ни в чем не бывало. Еще пару шагов, и Миша поднялся на крыльцо.

Постучал в дверь своей квартиры.

— Хто там? — Сдобный женский голос.

— Откройте, что вы боитесь? Я интересуюсь бывшими жильцами.

— Я не открою. Нет тут никого.

— Откройте, я взорву дверь. — Он колотил наганом по звонкому дереву.

— Что вы шумите, говорю вам, нет тут никого, — Она сделала ошибку, приотворив на мгновение. Показалось полное лицо в белесых завитушках.

Миша отодвинул женщину и вошел.

Топилась русская печка — и забытый запах мяса с картошкой щекотал ноздри. Стены, отделанные Рахмейлем под дуб, пережили войну и оккупацию и сохранились. Из мебели знакомой была только железная табуретка, когда-то построенная отцом в качестве учебного пособия для Аркадика.

Все еще сжимая наган, Миша сказал:

— Как вам не стыдно! Почему вы мне не отвечали? Трудно было черкнуть две строчки?

Я каждый день писал сюда с фронта!

И тут распахнулась дверь спальни, и, как был в теплых кальсонах , выкатился мордатый мужик, ростом со шкаф, зампред СовМина Белоруссии Шляхтунов, да, он сам и представился, бывший командир партизанского отряда (из тех партизанских отрядов, куда евреев не принимали, а бывало, и расстреливали, забрав все ценное).

— Что шумишь, солдат? Я вселился в квартиру по временному ордеру горсовета.

— Я не требую сейчас квартиру, — сказал Миша, поигрывая наганом, — я только хочу узнать о моей семье.

Шляхтунов, хорошо знавший о судьбе минских евреев, на голубом глазу (поглядывая на неслабую Мишину амуницию) клялся, что не в курсе, писем не получал, и, конечно, никто не приходил.

— А насчет квартиры вы, Михаил, не турбуйтеся, — Шляхтунов, когда хотел, умел быть авантажным, — Мне уже строят на улице Горького. — И вальяжным пузом теснил Мишку к выходу.

 

В доме артели коммунистического труда было четыре квартиры — в трех из них до войны жили евреи-строители, а в четвертой — русский печник с женой Маней и дочками.

Миша постучал в квартиру номер четыре.

— Кто это?

— Маня, это я...

— Миша! — Она его узнала по голосу. — Вернулся!

Дверь отворилась, постаревшая Маня обняла его и заплакала.

Одна Манина дочка справно начистила и поставила в печь чугунок с картошкой, другая была послана и быстро вернулась, неся бутылку водки.

Для тех новостей, что Мане предстояло поведать, нужна была анестезия.

 

— Маня, где моя мама?

— Выпей, Мишенька...

— Маня, ты знаешь, где дедушка с бабушкой?

— Выпей, Миша, и закуси...

— Может, сестра Сара жива?

— Еще по одной, Миша...

Он опьянел и заплакал, а Маня тихо и монотонно называла имена родных, знакомых, товарищей. Это был длинный мартиролог разделивших одну судьбу людей.

— Маня!!! Не могу поверить, что мой папа мог дать себя убить в гетто! — стукнул он кулаком по столу и расплескал драгоценный эликсир забвения.

— Что ты, что ты, разве ты не знаешь? — Маня всплеснула руками. — Они в армии, и Рахмейл, и брат твой Аркадик!

Аркадий (он же освобождал Минск!) приходил сюда, к вам домой!

 

...Только что на краю шевелящейся могилы он утюжил танком фашистов... — и вдруг увидел Кадика на открытой платформе с орудиями, уносимого поездом в темный тоннель. Он изо всех сил побежал за ним, но поезд набирал обороты, выехал из тоннеля, и лишь светлая точка впереди звала и обещала.

 

— Шляхтунов врал! Убить врага! — Он схватил пистолет, скатился по лестнице вниз, на долю секунды приостановился у своей квартиры, позволяя всей силе собраться для одного удара, ногой вышиб дверь, и кинулся пристрелить гада, и убил бы, если бы не Маня с дочками, повисшие на нем с двух сторон и со слезами умолявшие: «Миша, не связывайся! Миша, не надо!»

— Пойдем, я отведу тебя. — Маня набросила телогрейку и завязала платок.

— Куда?

— Есть одна девушка, она переписывается с твоим братом.

 

Арон Грингауз был грамотный человек, наборщик в типографии имени Сталина. На работе он читал по долгу службы, а дома — для удовольствия. Потому знал много историй, любил и умел их рассказывать. Его постоянной аудиторией были дети: сын Аба с закадычным дружком Аркашей, и дочка Леночка. Правда, Леночка, сначала по малолетству, а потом из девичьего стремления быть побольше с матерью, часто не дослушивала истории Жюля Верна и Джека Лондона до конца, но мальчишек было не оторвать. Так и росли вместе.

22 июня 41 года вся молодежь собралась на открытие Комсомольского озера, которое на субботниках выкопали комсомольцы города. День был чудесный, а дальние взрывы казались учениями. Поэтому, когда объявили, что началась война, никто особенно не взволновался.

23 июня 41 года немцы начали бомбить Минск. По радио раздавались призывы не паниковать и не покидать рабочие места.

А 25 июня прямой хищный нос Рахмейля унюхал, откуда и куда ветер дует, когда, сам будучи коммунистом, увидел, что все городское начальство удрало из Минска. В тот день, придя домой, он коротко приказал сыну:

— Собирайся, мы идем в военкомат.

А Асне скомандовал:

— Бакумен грийт, их махен ди машин 1.

___________________________

1 Бакумен грийт, их махен ди машин. – Собирайся, я организую машину (идиш).

 

План его был такой: они с Аркадием мобилизуются, и он добывает в военной части машину для эвакуации семей артельщиков комтруда.

Аркаша сделал ноги по направлению к дому Грингаузов.

— Аба, пошли вместе в военкомат!

— Но наш возраст еще не призывной...

— Папа говорит, что нас возьмут! Скажи своему отцу. Думай быстрее, Аба!

 

Рахмейл с Аркадием попали в окружение при отступлении из Минска, необстрелянный мальчишка дал себя ранить, впал в шок, потерял ориентацию, побежал в горячке на немцев и был бы убит стопроцентно, если бы не Рахмейл, железной рукой схвативший и опрокинувший сына на землю, пощечиной прекративший истерику, и вынесший его, потерявшего силы, на закорках из боя.

С отцом и сыном Грингауз случилось то же самое . Только, в отличие от моего деда, Арон был человеком не меча, но книги...

И до последнего часа считал себя виноватым в гибели сына.

 

План деда дал осечку и сработал лишь наполовину — даже знаменитый нахрап не помог ему достать машину. Асна и старшая дочь так и остались сидеть на узлах, когда Рахмейл и Аркадий вместе с отступающими частями вышли из Минска.

 

Мой будущий отец вернулся в город, где он родился и где его когда-то все любили, 3 июля 44 года с 3-им Белорусским фронтом. Его часть стояла в Минске, он бродил по пустым улицам среди разрушенных домов, надеясь встретить кого-нибудь знакомого.

Между тем объявили о подготовке партизанского парада 14 июля, и в Минск из окрестных лесов потянулись оборванные, заросшие, с самодельным оружием партизаны. Все они собирались в зеленом парке у излучины Свислочи, возле построенного незадолго до войны Оперного театра.

Там Аркадий увидел еврейские лица. Это были бойцы отряда Семена Зорина — бежавшие из гетто парни и девушки. И среди них — не может быть! (но может быть все!) худую, черную, с опухшими ногами, но живую, живую — Лену, сестру друга Абы!

....................................................

Окончание

 1    2    3    4

Содержание рубрики

Стихи

сейф оружейный . Новости, украина

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com