ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Борис КОЧЕРГА


РОЛЬ ПОЭЗИИ В ПРЕВРАЩЕНИИ ОБЕЗЬЯНЫ В ЧЕЛОВЕКА

 1    2    3

 

..........................................................................

Экстраполируя эти размышления на тексты священных писаний, возможно предположить, что за многовековую историю их переложений и переводов, связанных с неизбежными изменениями, добавлениями, изъятиями, интерпретациями — наиболее значительные потери несли образно-ассоциативный ряд и, особенно, языковая форма. Не случайно, что современные тексты священных писаний наибольшее впечатление производят как раз там, где мысль выражена афористично и несёт на себе следы языка поэтического. В этой связи, представляется убедительным мнение о том, что никакие «филологические» переводы не в состоянии постичь символического значения поэтических напевов, молитв и церемоний Вед. Более того, если даже авторы «Брахман», ближайших по времени интерпретаторов Вед, были способны лишь на «плохо обоснованные», а иногда и своекорыстные толкования, очевидно, правы те, кто считают, что для непосредственного перевода мистический смысл этих величественных религиозных поэм умер вместе с их поколениями. Однако пути к «переоткрытию» мистических смыслов, содержащихся в Ведах и других священных текстах, никогда не были заказаны для поколений последующих, какими бы извилистыми, многотрудными и самопожертвенными они ни были.

Выдающийся индийский философ, ученый и поэт — Шри Ауробиндо, возможно, более других проникший за покров ведических символов и приоткрывший тайный смысл Вед, признаётся, что сумел это сделать, лишь соприкоснувшись в собственных духовных исканиях с теми откровениями, которые вдохновляли древних риши на создание этих бессмертных произведений. Отдавая должное интерпретациям Вед современной европейской школой, признавая значимость этого труда для выдвижения и сопоставления гипотез, Шри Ауробиндо, вместе с тем, указывает на весьма юный возраст таких дисциплин, как сравнительная филология, сравнительная мифология и сравнительное религиоведение, которые во многом пока лишь гипотетичны в своих методах и непостоянны в своих результатах.

«Невелика вероятность, — пишет выдающийся индийский исследователь Вед, — что в эпоху, которая ослепляет нас преходящим великолепием внешней жизни и оглушает победными маршами материального и механического знания, найдётся много тех, кто не просто кинет мимолётный взгляд разбуженного интеллектуального любопытства или воображения на ключевые образы этого древнего учения риши, но и постарается проникнуть в сердце их светозарных мистерий. Хотя тайна Веды, даже когда с неё сняты покровы, всё рано остаётся тайной». Адекватный перевод Вед, по мнению Шри Ауробиндо, задача едва-ли выполнимая: «Ибо буквальный перевод на современный английский язык гимнов древних провидцев был бы фальсификацией смысла и духа этих гимнов, а изложение, имеющее своей целью раскрытие их подлинной мысли, было бы скорее интерпретацией, нежели переводом».

Выше было упомянуто, что Веды были записаны двойной шлокой. Эту же стихотворную форму используют Махабхарата, Бхахавадгита и другие древнеиндийские тексты, хотя ей и не ограничиваются. Сама же 16-слоговая двойная шлока представляет собой настолько сложную и внутренне подвижную структуру, что с трудом поддаётся даже теоретическому анализу. Адекватный же перенос этой поэтической формы в современные языки вообще не представляется реальным, хотя некоторые исследователи и усматривают похожесть между шлокой и иррациональным спондеем, дактилем и дактилическим анапестом греков, даже с польским 13-сложным стихом и русским былинным размером. Но, видимо, существует и другой, не «буквальный» путь перевода ведических и им подобных текстов. Возможно, этот перевод должен быть трансцендентально-поэтическим?

Такие люди, как Гёте, Гегель, Шопенгауэр, Ницше, Гартман, Юнг, Гумелёв, Волошин, Гессе, Борхес и многие другие, восхищались красотой и глубиной идей, своеобразным миросозерцанием, изумительной художественной формой древних восточных текстов потому, что силой своего философского, научного, литературного гения смогли проникнуть в недоступную сакральность их смыслов и образов. Русский философ Иван Ильин заметил об одном из таких людей (но это замечание, по сути, относится и ко всем остальным): «Философствование Гегеля в своём истинном характере есть мыслящее ясновидение или мистическое мышление». Приведу еще одно признание, которое имеет не столько оценочное, сколько личностно-исповедальное значение: «Нет ничего более возвышенного и благодетельного для человечества, чем изучение Упанишад. Они были утешением в моей жизни и будут утешением в моей смерти» (Шопенгауэр).

Иногда, такое трансцендентально-философское или же поэтическое проникновение и «переоткрытие» может не уступать первоисточнику. Вот, как этот «процесс» заметил поэт:

 

«Под свечой, моргающей в тёмной нише,

раздраженно скомкав страничку next,

Заратуштра, пользуясь тем, что Ницше

задремал, правками гробит текст».

(Ирина Евса)

 

А вот один из примеров того, как сам поэт попытался проникнуть в текст священных писаний. Что из этого получилось — судите сами.

 

УРИЙ. БЕССОННАЯ НОЧЬ.

...Давид прогуливался по кровле царского дома и увидел с кровли купающуюся женщину. А женщина была очень красива... И сказали ему — это Вирсавия, жена Урия... И он спал с нею... И послал сказать: пришлите ко мне Урия... И расспросил его Давид о ходе войны... И вышел Урий из дома царского, а вслед за ним понесли царское кушанье... Но Урий спал у ворот... со всеми слугами, а не пошел в свой дом... И донесли Давиду... И сказал Урий Давиду: рабы господина моего пребывают в поле, а я пошел бы в свой дом есть, пить и спать с женою!..

Поутру Давид написал письмо и послал его с Урием... В письме он написал так: Поставьте Урия там, где будет самое сильное сражение и отступите от него, чтобы он был поражен и умер...

Вторая книга царств. Глава 11.

 

Сошла почти на нет вечерняя заря,

Кровав последний блик на золоте чертога,

Я понял с первых слов лукавого царя,

Которого любил и почитал, как Бога.

Царь думал: Урий глух. Царь думал: Урий слеп.

Царь думал: Урий прост, и жизнь его прекрасна.

Я не войду в свой дом. Я не вкушу свой хлеб.

Я больше не возьму жены на лоне страстном.

Да, он герой и царь, провидец и поэт,

Строитель и мудрец. Но ты ведь помнишь, Боже,

Что в жизни для меня страшнее пытки нет,

Чем знать, что кто-нибудь ее коснулся кожи.

Пусть мне не пасть в бою. Пусть мне не быть в раю.

Пусть буду жалкий раб, а не отважный витязь,

Но если выбирать, я дам отсечь свою,

Чем на плече ее чужую кисть увидеть.

Пусть я курчав, как негр. Пусть я упрям, как бык.

Пусть я зеленоглаз, как распоследний грешник.

Но светят только мне две серо-голубых

Звезды в сплошной ночи ее волос кромешных.

Да, слишком часто меч сверкал в моей руке,

И часто разум я терял в бою от гнева,

Но я один плыву по голубой реке —

По жилке на груди ее... любимой... левой...

Как сладко на войне мне снился этот дом —

Вот мы опять вдвоем... вот мы уже простились...

Сплю на сырой земле, обласканный царем,

Шпионы из дворца вовсю засуетились.

Нет, будь и впредь, мой царь, по-прежнему велик,

Спасибо за вино и щедрые награды,

Но лучше обойтись без вычурных интриг,

Мне станет смерть в бою действительно отрадой.

Сам выберу свой день. Сам изберу свой путь.

Сам в сече обрету себе врага по росту.

Когда в ее глаза я не могу взглянуть,

Зачем мне видеть свет и утренние звезды.

(Юрий Каплан)

 

Из выдающихся русских поэтов наиболее глубоко эзотерическое знание осваивал Максимилиан Волошин, вместе с тем, не превращая это усвоение в самоцель: «...если писать стихи, зная всё, тогда только адепты имеют право писать стихи... Стихи пишутся не о том, что знаешь, а о том, что чувствуешь, о чем догадываешься». «Документ, — по словам поэта, — не только должен быть найден и воспринят, но еще должен быть забыт. Другими словами, должен стать частью художника настолько, чтобы перестать доходить до его сознания. Потому что забвение это не потеря, а окончательное усвоение». Пример такого «окончательного усвоения» являет венок сонетов Волошина «Corona astralis».

Даже сейчас, спустя столетие, этот венок сонетов остаётся непревзойденным не только по уровню поэтического мастерства, но и по глубине заключенного в нём эзотерического смысла. Известно также, что провидческими изысканиями занимался Велимир Хлебников. Есть еще одно имя, творчество и судьба которого настолько пронизаны силами мистическими и драматическими одновременно, а содеянное им настолько невероятно по масштабу и фантастично по содержанию, что в современной поэзии вряд ли существует нечто подобное. Я говорю о Данииле Андрееве.

В ракурсе рассматриваемой нами темы обращает на себя внимание еще один феномен. Не только древние религиозные тексты были записаны языком поэтическим — мы уже упоминали Законы Ману. Если под этим углом зрения продолжить рассмотрение древнего и не столь древнего, даже современного духовного наследия, следует указать еще на целый ряд удивительных, на мой взгляд, вещей. Многие пророчества, начиная от халдейских оракулов, китайской «Книги Перемен» и Бхавишья-пураны (Пураны о будущем), выражались в поэтической форме. Катренами записывал свои предсказания знаменитый Нострадамус. Значительная часть провидений русского «Нострадамуса» — Василия Немчина высказана стихами. Нередко, для выражения своих взглядов, поэтическую форму избирали выдающиеся философы — знаменитые примеры: «Золотые стихи» Пифагора, «Поэма о природе вещей» Лукреция Кара. Ряд медицинских, астрологических, алхимических трактатов древности и средневековья предстают, как поэтические произведения. Если подойти ближе к нашему времени, можно упомянуть выдающегося русского философа Владимира Соловьёва, замечательного ученого Александра Чижевского и совсем уже наших современников, авторитетнейших культурологов С.С. Аверенцева и Вяч. Вс. Иванова, которые в совершенных поэтических формах выражали свои научно-философские взгляды. Перечень таких имен можно было бы увеличить многократно. Что побуждало их — более чем преуспевших в собственных сферах духовной деятельности, не считавших себя поэтами — обращаться к поэзии, как высшей форме языка?

Вернёмся, однако, собственно к поэзии, а точнее, к её первоистокам, в древнюю Индию. По меньшей мере, кажется странным, что на заре человеческой цивилизации и культуры были созданы такие поэтические шедевры, уровня которых человечество не превзошло за тысячи лет последующей истории, более того, в лучшем случае, имело место лишь «удаляющееся приближение» к содержанию и форме первоначала.

Я не адепт эзотеризма (увы!). И хотя мои любимые строки из Евангелия: «Вначале было Слово, и слово было у Бога, и Слово было Бог... И слово стало плотию и обитало с нами, полное благодати и истины», — мало понимаю, что за этим стоит. Но факты, действительно, упрямая вещь, и для возникновения самостоятельной мысли о том, что именно начало человеческой истории непосредственно связано со Словом — особых усилий не требуется. А отсюда уже рукой подать к догадке, которая «забавнее чем знанье»: возможно, первозданной формой этого Слова была поэзия? И если утрачено его подлинное содержание, то сохранилась хотя бы форма, как путь поиска этого содержания? Собственно, ради того, чтобы высказать эту догадку, и написан настоящий текст.

В свете этой догадки идея о поэзии, как видовой цели человечества, наполняется новым смыслом.

В предыдущей части своих заметок я коснулся темы соотношения поэта и языка. Теперь уже понятно, что в своём абсолютном выражении это соотношение предстаёт, как соотношение поэта и Слова. Но есть еще один вопрос, неразрывно связанный с этим соотношением — это вопрос взаимосвязи поэта и времени.

В том содержании, в котором я полагал целесообразным затронуть данный вопрос, это стало возможным лишь сейчас, после всего сказанного выше. И здесь мы опять вынуждены обратиться к Бродскому. Трудно назвать другого автора, в наследии которого категория времени была бы такой всё подчиняющей, определяющей само предназначение поэта. На эту тему уже написаны статьи и диссертации. Сам Бродский многократно не только декларировал время в статусе главного понятия и ведущей реальности, с которой имеет дело поэт, но и раскрывал собственное понимание этой проблемы. Если же исходить непосредственно из его поэзии, возникает впечатление, что время было для Бродского еще и преобладающим ощущением. Разумеется, всё это возникло не на пустом месте, как и в случае с уже рассмотренным его пониманием соотношения поэта и языка. Но если там — прослеживается какая-то преемственность с позицией Элиота, то здесь — имеются основания предположить, что понимание связи поэт — время сложилось не без влияния взглядов Эзры Паунда, поэтическое творчество которого Бродский хорошо знал и высоко ценил.

Определяя время, как способ реорганизации бытия, Бродский подразумевал, главным образом, бытие социально-историческое. Хотя категория времени и наделялась неким сверхстатусом, у Бродского практически не встречается примеров, когда определяющая значимость времени выходила бы за границы реального человеческого бытия. Здесь было бы уместно вспомнить, что в своей «Защите поэзии» Шелли утверждал: «поэзия... даёт бессмертие всему, что есть в мире лучшего и наиболее прекрасного». В отношении «всего лучшего и прекрасного» — возникают большие сомнения, но указание на «бессмертие» поэзии также очерчивает время границами общечеловеческого бытия.

Другое дело — Эзра Паунд. В понимании времени он не только не старался скрыть свои мистико-эзотерические предпочтения, но и открыто их представлял. Под влиянием поэтической школы романтиков, уже в раннем периоде творчества Паунда проявлялась вера в мистические превращения растений, животных, богов друг в друга. Причем связывалась эта мистика с растениями и деревьями (бересклет, ясень, дуб, вяз), особо почитавшимися в магии древних друидов. Очевидно, не случайным является и обращение поэта к Пифагору:

 

«Так честь воздавши Пифагору, вновь

Я возвратился к дому сновидений...»

(Гильом де Лоррис. Перевод О.Седаковой)

 

Не случайно и то, что одной из последних прижизненных книг Паунда был сборник любовной лирики древнего Египта, материалом для которого послужили древнеегипетские папирусы и надписи на гончарных изделиях того времени. Как сказал сам Паунд в стихотворении из другого цикла:

 

«Он ведал тайные пути любви,

непосвященный так писать не мог бы».

(Перевод Яна Пробштейна)

 

Мне представляется, что именно посвященность Паунда в эзотеризм и определила ведущие темы его творчества. Вот как он сам их формулировал: живой человек сходит в «мир мёртвых»; «Повторение в истории»; «Магическое мгновение» или мгновение метаморфозы, прорыв из обыденности в «божественный или вечный мир». (Здесь и далее материал об Эзре Паунде взят из статьи Яна Пробштейна «Вечный бунтарь», предпосланной первому тому переводов произведений поэта).

Такие установки, если и не напрямую связаны с древнеегипетской «Книгой Мёртвых», то более чем определённо говорят об отношении Паунда к тайному знанию. Использование мифологических мотивов для собственного странствия-поиска во времени предполагает, как отмечал Е.М.Мелетинский, «посещение царства мёртвых и символику посвящения, а обряды инициации развёртываются в мифологические картины посещения иных миров и соответствующих испытаний». Всё это имеет место быть в творчестве поэта. «Обращаясь к странствиям Одиссея, — пишет Ян Пробштейн, — Паунд выявляет движение мира во времени, а сквозь миф, точнее, через миф, запечатлённый в поэзии, — движение самого времени... Паунд показывает неделимость времени... Для поэта, который сумел почувствовать себя современником Гомера и Вийона, «оживить» Секста Проперция и Бертрана де Борна, сделав их своими современниками и перевоплотившись в них, не существует временных и пространственных границ». Сам Паунд подтверждает этот вывод: «реальное время не подвластно очевидности... и многие из умерших — современники наших внуков».

Приведенный материал свидетельствует, на мой взгляд, о том, что для Паунда время было даже чем-то большим, чем «способом реорганизации человеческого бытия». Это был способ реорганизации бытия человеческого в инобытие, в бытие божественное, равно как и обратно. Можно сказать иначе: Время превращается в Слово, а Слово обращается Временем. У Хайдегера читаем: «...мысль лишь даёт в своей речи слово невыговоренному смыслу бытия. Употреблённый здесь оборот «даёт слово» надо взять теперь совершенно буквально. Бытие, высветляясь, просит слова. Слово тем самым выступает в просвет бытия. Только так язык впервые начинает быть своим таинственным и, однако, всегда нами правящим способом. Поскольку тем самым в полноте возвращенный своему существу язык историчен, бытие сберегается в памяти». Эзра Паунд говорит, по существу, о том же: «Только один язык и может разгадать загадку и выпутаться из сети». В таком понимании времени и языка, как мне кажется, взгляды Паунда и Бродского, в конечном счете, совпадают.

 

Однако вернёмся к нашей основной теме. У древних классических авторов встречаются упоминания священнослужительских школ, иерофанты которых были осведомлены о существовании некоего тайного «слова», но содержание самого «слова» знал только глава школы («джава-алейм», или «махакоган») и передавал его наследнику лишь перед смертью. Легенда гласила, что людей в это «слово» посвятили настоящие элохимы («Сыны Божии») и включало оно наиболее вещие тайны природы. Это чудесное слово, «которое не есть слово», пропутешествовав однажды по земному шару, стало Утерянным Словом. Легенда есть легенда. Однако ведическое знание удивительным образом обнаруживается в тайных религиозных учениях древних египтян, халдеев, персов, других народов. Его следы проступают даже в такой, казалось бы, обособленной от остального мира культуре, как культура народа Майя.

«Мы утверждаем, — пишет Блаватская, — что если Египет дал Греции её цивилизацию и последняя передала её Риму, то Египет сам в те неизвестные века, когда царствовал Менес, получил свои законы, свои общественные институты, свои искусства и науки из доведической Индии, и поэтому именно там, в древней колыбели всех священнослужителей... мы должны искать ключ ко всем великим тайнам человечества»

Утверждения могут приобрести силу доказательств, лишь опираясь на факты и логику аргументов. Знакомясь с основополагающими трудами адептов эзотерического знания, в частности — теософии, поражаешься даже не столько идеям и выводам, в них содержащимся, сколько колоссальным объёмом материала, невероятной широтой источников, в том числе и научных, титанической работой по их усвоению и анализу.

Античные авторы свидетельствуют о том, что многие выдающиеся люди древней Греции пребывали и учились в Египте. Известно, что Пифагор и Платон проходили посвящения в таинства египетских храмовых мистерий. О преемственности древнеримской цивилизации от античной Греции вообще говорить не приходится.

Эзотерическое знание не без оснований полагает, что такие источники как Веды, Упанишады, Бхагавадгита, Великая книга Тота, «Изумрудная скрижаль» и «Герметический корпус» Гермеса Трисмегиста, зороастрийская «Авеста», Пятикнижие Моисеево, «Сефер Иецир» и «Каббала» танаимов, «Книга мудрости» Соломона, Книга Еноха, книга «Зоар» Рашби, буддистская Трипитака и целый ряд других (известных и сокрытых в восточных храмах, монастырях и тайных обществах), древних текстов, восходят к единому первичному знанию. Все эти источники, порой открыто, но чаще скрытно, в символах, аллегориях, даже числах содержат то, что будучи тщательно «просеянным» и раскодированным, может раскрыть Утерянное Слово. Иными словами, каждое из возникших в незапамятные времена (преимущественно в поэтической форме) вероучений, содержит в себе истины и откровения во многом совпадаюшие. Поэтому и — «нет религии выше истины». Следут помнить, что прежде чем даровать еврейскому народу Скрижали, Тору, Землю Обетованную, единого Бога, наконец — Моисей был одним из высших иерофантов Египта, посвященным в тайное знание. Однако это не заставило его утратить собственное этническое самосознание, веру в особую миссию для своего народа и убеждённость в избранной миссии самого еврейского народа. Если содержание «Нагорной проповеди» Иисуса Христа можно прочитать в буддистских сутрах более раннего происхождения, то опять же — «нет религии выше истины». Самосознание Христа и осознание им своей миссии отличалось от Моисея прежде всего тем, что оно было не этническим, а общечеловеческим. Всему своё время.

И дело вовсе не в том, провидел или галлюцинировал шведский философ-мистик и «духовидец» Сведеборг, призывавший искать Утерянное Слово среди иерофантов Тибета, Китая и Татарии, а дело в том, что буквы, составляющие это Слово, находятся перед нами. Вот как, казалось бы, по-разному, но едино по сути сказали об этом философ и поэт:

 

 

«Придёт время, когда потомки наши будут удивляться, что мы не знали того, что так ясно» (Сенека);

 

«В книге, созидаемой во мраке,

Скрыта не одна благая весть,

Но её загадочные знаки,

К сожаленью, некому прочесть».

(Аркадий Штейнберг)

 

Не каждому, скажем так, дано приобщиться к хранящимся за семью печатями тайным эзотерическим текстам или «войти в контакт» с мистическими Махатмами — таинственными «учителями мира». Однако случается, что и в развалах книжных магазинов, на полках библиотек, во «всемирной паутине» интернета могут лежать незаметные ступеньки, ведущие к Утерянному Слову. Когда современный поэт записывает, к примеру, такое:

 

«Я больше не похож на человека,

Я более чем раньше, человек».

(Валерий Митрохин)

 

— завеса, опущенная над Утерянным Словом, приоткрывается, а сам человек ощущает и осознаёт в себе шаг, сделанный на пути к зволюционной цели человечества.

Заканчивая работу над этими заметками, я совершенно случайно наткнулся в интернете на стихотворение неизвестного мне автора. Внимание привлекло то, что у этих стихов был эпиграф с именем поэта, которому я многим обязан в своих литературных начинаниях. Тридцать лет я ничего не знал об этом человеке, и у меня не оставалось сомнений в том, что его давно нет. Оказалось, к счастью, что Юрий Влодов жив и продолжает писать свои удивительные стихи. Мистика.

 

В заключение привожу свою случайную(?!) находку:

 

«Высотные луга. Снега и льдины.

Седые волкодавы давят блох.

И чудится, что в помыслах едины

Поэт и Бог».

(Юрий Влодов, «Поэт и Бог скитаются по свету...»)

 

Когда-нибудь я выберусь в Тибет...

Здесь Млечный Путь поэтами исхожен,

а там еще ни слова о тебе

не сказано, не пройдено. Быть может,

дорога будет долгою, но все же

когда-нибудь я выберусь в Тибет.

 

И где-нибудь в надмирной тишине,

и как-нибудь по-древнему глубоко

задумаюсь об Имени. И мне

откроется мистическое лого —

подобие Поэзии и Бога —

там, где-нибудь в надмирной тишине...

 

Пусть я никто — не Бог и не поэт,

но я постиг любви первооснову...

Я выберусь когда-нибудь в Тибет —

к тебе и Слову!

(Андрей Бореев)

 

И последнее. Что хотел сказать Осип Мандельштам, написавший: «Какая боль искать потерянное слово», — понятно. Какое Утерянное Слово подразумевала та сила, которая диктовала поэту эту строку?

 1    2    3

Роль поэзии в превращении обезьяны в человека — Дух единенияМой Бродский
«Стиходумец» (И.Бродский)«Он поэт». (Юрий Влодов)

Стихи — Статьи — Критика, рецензии

Авторский раздел на форуме

Альманах 2-07. «Смотрите кто пришел». Е-книга  в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1,9 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com