ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Борис КОЧЕРГА


РОЛЬ ПОЭЗИИ В ПРЕВРАЩЕНИИ ОБЕЗЬЯНЫ В ЧЕЛОВЕКА

 1    2    3

.............................................

Вести дискуссию с умными людьми и поучительно, и приятно: они не только выслушивают, но и стараются понять оппонента. Полемизировать с Сократом и Шестовым приятно вдвойне: они еще и не могут ответить. И всё-таки, я позволю себе усомниться в том, что «сами поэты не понимают значение своих истин и не умеют их объяснить другим». Здесь что-то получается, как с рубашкой, у которой неправильно застёгнута первая пуговица. Если было бы именно так, поэзии не существовало бы вообще, она была бы не нужна прежде всего самим поэтам. О том, что это не так, имеется свидетельство не со стороны, а изнутри самой поэзии:

«...порой с помощью одного слова, одной рифмы пишущему стихотворение удаётся оказаться там, где до него никто не бывал, — и дальше, может быть, чем он сам бы желал. Пишущий стихотворение пишет его прежде всего потому, что стихосложение — колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения. Испытав это ускорение единожды, человек уже не в состоянии отказаться от повторения этого опыта, он впадает в зависимость от этого процесса, как впадают в зависимость от наркотиков или алкоголя. Человек, находящийся в подобной зависимости от языка, я полагаю, и называется поэтом» (Бродский).

 

Другое дело — откуда, как, по какой причине поэт получил те самые «истины», которые позволили ему «оказаться там, где до него никто не бывал»? Следуя метафорическому ряду Сократа, точнее, как мне кажется, было бы сказать, что поэт более похож не на оракула, а на Пифию, которая находясь в «одуряющих парах» оракула, «толкует» его клокотания новыми смыслами, образами, уникальным опытом чувствования, случается — пророчествами. Однако, что собой представляет сам «оракул», вызывающий эту способность поэта — ответ на этот вопрос, действительно, не знают ни сам поэт, ни его пристальный и понимающий читатель.

 

Завершая рассмотрение поэзии, как особой духовной практики, необходимо также отметить её отличие от других видов практики художественной, таких, например, как живопись и музыка. На мой взгляд, эти виды художественных практик тоже можно рассматривать как практики духовные. В конкретных случаях степень их воздействия на духовную эволюцию личности не уступает поэзии. Однако средства трансляции духовного опыта здесь более специфичны, не столь универсальны, как язык. В сопоставлении поэзии с иными видами художественных практик главное её отличие состоит в неразрывной взаимосвязи с языком, являющимся не только фундаментальным фактором антропологической эволюции, но и выступающим в качестве главного видообразующего признака «человека разумного». В этой связи мне представляется необходимым обозначить ещё одно важное обстоятельство.

Разумеется, поэзию можно рассматривать, как некий вид катарсиса, проходящий через «слушание поэтом самого себя», и в таком её понимании, очевидно, будет заключена определённая истина. Но при этом не следует забывать, что любое, даже самое интимное и «потустороннее» поэтическое самовыражение, осознанно или не осознанно, предполагает воспринимающего, рассчитано на отклик. Таким образом, будучи одной из высших форм духовного бытия человека, поэзия всегда диалогична.

Известно, что диалогическая природа духовного бытия человека в целом раскрыта Мартином Бубером и Михаилом Бахтиным. При всём различии их философских подходов и религиозных устремлений, вывод был един: духовный мир человека это система «Я — ТЫ» отношений. Не вдаваясь в существо самостоятельных и отличных взглядов на эту проблему двух выдающихся мыслителей, приведу лишь одно суждение Бубера, которое мне представляется важным и уместным:

«...ясная и простая структура «Я — ТЫ — связи» не имеет мистической природы. Чтобы понять её, мы выходим иногда за рамки наших мыслительных привычек, но не за рамки изначальных норм, определяющих то, как мыслит человек реальность. Как в области природы, так и в области духа — духа, который продолжает жить в слове и в произведении, духа, который стремится стать словом и произведением».

Насколько я могу судить, приведенное суждение непосредственно приложимо к поэзии, которая, имея не мистическую, а диалогическую природу, осуществляет её посредством речи, языка, слова.

Соотношение поэзии и языка — это тема специальная, самостоятельная, да и, как говорят англичане, «это не мой стакан чая». Но есть у этой темы одна грань, на которую хотелось бы обратить внимание — это проблема соотношения поэта и языка. И здесь следует отметить, что Бродский, вслед за Элиотом, перевернул традиционные представления об этом соотношении, неустанно развивая и обосновывая мысль о том, что не язык является инструментом поэта, а сам поэт представляет собой орудие языка. У Элиота читаем:

«Можно утверждать, что долг поэта... прежде всего это долг перед своим языком: обязанность, во-первых, сохранить этот язык, а во-вторых, его усовершенствовать и обогатить».

По мнению Элиота, даже «музыка поэзии — это мелодия, потаённо скрытая в общей речи времени». В позиции великого англоязычного поэта еще присутствует некий дуализм, связь с существующей традицией: хотя на первое место выносится «сохранить язык», но, всё же, и «усовершенствовать и обогатить его». Убеждённость Бродского однозначна в пользу примата языка:

«Пишущий стихотворение... пишет его не потому, что он рассчитывает на посмертную славу, хотя он часто и надеется, что стихотворение его переживёт, пусть ненадолго. Пишущий стихотворение пишет его потому, что язык ему подсказывает или просто диктует следующую строчку. Начиная стихотворение, поэт, как правило, не знает, чем оно кончится, и порой оказывается очень удивлён тем, что получилось, ибо часто получается лучше, чем он предполагал, часто мысль его заходит дальше, чем он рассчитывал».

Как видим, у Бродского этот «диктат» языка обозначен жестко: поэт — «слуга языка». Гениальность поэта, таким образом, состоит не в умении творить «новый язык», а в способности расслышать его лучше всех остальных.

 

Показательно то, что подтверждение этой позиции я встретил уже на ином, строго научном материале. Причем, сделано это было по прошествии десяти лет после смерти поэта одним из ведущих специалистов лингвистической компаративистики (сравнительно-исторического языкознания) Олегом Мудраком:

 

«Вопрос: Но вы считаете, всё-таки, что поэты развивают язык, или нет?

Мудрак: Роль конкретного индивидуума в развитии языка близка к нулю.

Вопрос: Даже гения?

Мудрак: Даже гения».

 

Здесь я привел лишь итог разговора, которому предшествовал анализ колоссального историко-лингвистического материала.

 

Таким образом, находясь в неразрывной взаимосвязи с языком, являясь высшей его формой по причине уникальной способности расслышать его живое движение, выявить и представить особым образом его новации, поэзия выступает не столько субъективным, сколько объективным фактором антропологической эволюции.

Как тут не вспомнить, что раньше было Слово и Слово это было не человек, а Бог.

 

Рассматривая поэзию в роле существенного антропологического фактора, нельзя не коснуться этой темы и с другой стороны научного знания, а именно — со стороны достижений современной естественной науки. Официально объявленная профессором Саймоном Грегори (университет Дюка) и Крейгом Ветером (институт Роквилла) расшифровка генома человека, хотя и не привела к аннотированию «поэтического гена», тем не менее, авторитетные общенаучные журналы «Science», «Nature» и др. публикуют материалы, посвященные проблеме взаимосвязи поэзии и биологической природы человека. В частности, говорится о существовании так называемых «зеркальных нейронов», якобы ведающих способностью к поэтической метафоричности. Биологами уже давно доказано, что мозг человека «выращивается» языком, и не только в онтогенезе — функционально (нейродинамически) и даже отчасти цитоархитектонически (структурно) мозг человека «выращивается» языком и в филогенезе. Исследователь Джон Тернер из Техасского университета утверждает, что чем более человек познаёт поэзию, тем активнее и шире задействованы его мозговые сети. Имеются и другие данные, показывающие, что увлечение поэзией способствует развитию интеллектуальных способностей человека. Теперь уже на биологическом материале находит подтверждение мысль выдающегося философа ХХ века Хайдегера о том, что поэзия являет собой наиболее совершенный тип мышления. И всё же, само понятие «умственные способности» весьма зыбко, неоднозначно, и если подходить к нему критериями житейскими — торопиться с выводами и обобщениями по части благотворного влияния поэзии здесь, очевидно, не следует.

Надежда Мандельштам, одна из тех, кто наиболее глубоко проник в творческий гений Осипа Мандельштама, незадолго до смерти сказала о нём в интервью: «Был ли он гений, я не знаю. Он был дурак». Каким иным словом, с позиции здравого смысла, можно назвать человека не только написавшего, но и на каждом углу читавшего убийственное антисталинское стихотворение «Мы живём под собою не чуя страны...», при этом совершенно ясно понимающего последствия такого поведения для собственной жизни. Да и сам поэт удостоверяет употребление этого слова по отношению к самому себе:

 

«А я как дурак на гребёнке

Обязан кому то играть...»

 

«Щелкунчик, дружок, дурак!»

 

В последнее время в определённом «прагматичном» и «продвинутом» круге лиц приобрёл популярность ироничный вопрос: если ты такой умный, почему ты такой бедный? Правда, большинство из тех, кто щеголяет этим заимствованным остроумием, не знают, как ответил на этот вопрос знаменитый древнегреческий философ Фалес из Милета. Относительно же взаимосвязи поэзии и умственных способностей, перефраз этого вопроса может звучать так: если поэты такие умные, то почему они не становятся, скажем, банкирами, бизнесменами, программистами, а остаются поэтами? В отличие от Фалеса, ответа на этот вопрос поэты не дают — ответ даёт время, но поэтам этот ответ известен. Хотя, если вспомнить, как проходили и чем заканчивали свой путь многие из поэтов — такому не позавидуешь. Но мы обращаемся не только к их творчеству, но и к их жизни, называем её судьбой (в отличие от изучения биографий преуспевших деловых людей), пытаемся в этих судьбах разгадать загадку какого-то таинства, постичь некий непреходящий смысл, стоящий выше жизненного успеха. И если «искусство требует жертв», может быть индивидуальная и видовая антропологическая эволюция нуждаются в самопожертвовании?

Акты самопожертвования на уровне врождённых инстинктов имеют место уже в мире животных, хотя явлений жертвоприношений себе подобных в этом мире, не в пример человеческому, как будто не наблюдается. И всё же, от попытки жертвоприношения Авраамом своего сына Богу до самопожертвования Иисуса Христа во спасение людей перед Богом — диалектика антропологической эволюции прослеживается, однако её витки часто выглядят не как восходящая спираль, а как запутанный клубок или гордиев узел.

 

Затронув область естественнонаучную, не могу не прокомментировать то, что предрекают человеку новейшие подвижники так называемых нанотехнологий (nano — миллиардная доля). Согласно этим идеям, создание и использование нанороботов (искусственно созданных механизмов, оперирующих внутри биологических клеток с объектами молекулярных или атомарных размеров) станет началом перехода человека из эволюционной биологической формы «homo sapiens» в совершенно иное, технологически развивающееся существо — «nano sapiens». Разумная жизнь будет перенесена на иной, более совершенный, чем биологический, субстрат и её развитие станет осуществляться в наноформах по законам саморегулирования. Кроме всего прочего, это будет означать возможность бесконечного продления существования, индивидуального бессмертия. В свою очередь, обретение бессмертия приведет к иным «замечательным» результатам. Прежде всего, для продолжения существования нового вида отпадет необходимость в размножении. Понятия «смерть», «любовь», «совесть», «страх», «самопожертвование», «сострадание» и т.п. лишатся всякого смысла и исчезнут.

Исчезнет язык, слово. Два искусственных интеллекта, вечных существа, смогут обмениваться информацией без слов на любом расстоянии. Относительно нашей темы это означает: всё то, что составляет содержание и стимулы поэзии, уйдёт в небытие.

 

Поэт Борис Рыжий, двадцати двух лет от роду, написал:

 

«...Ночь, как любовь, чиста.

Три составляющих жизни: смерть,

поэзия и звезда».

 

Заметим, из трёх составляющих жизни — смерть он поставил на первое место.

Через пять лет после написания этих строк Борис Рыжий по своей воле ушел из жизни, оставив нам свою поэзию и звезду, оставил — для продолжения антропологической эволюции. И еще оставил надежду на то, что мы, как мыслящие, любящие, страдающие, смертные существа, не отдадим свою суть в лапы нанотехнологий.

 

И всё же, сомнения о нашем «эволюционизирующем» будущем остаются.

Вот еще одна антропологическая шутка: обезьяна — гордится своими потомками; человек — гордится своими предками. К чему бы этот мрачноватый юморок?

 

Александр Пятигорский, замечательная фигура современной недогматической философии, говорит:

«....а существует ли вообще один феномен человека? Какой-то один феномен человека... Один мыслитель нашего времени однажды обронил в порядке забавы фразу: кто знает, может быть, два человека отличаются друг от друга гораздо больше, чем человек от крокодила или от крысы. Ведь не забывайте, то, что мы называем человеком — это тоже миф. Это реликт универсального антропизма. Я совсем не уверен, что есть феномен человека. Один феномен человека».

А я, в свою очередь, думаю: то обстоятельство, что один человек может отличаться от другого более, чем человек отличается от крокодила, как раз и говорит о существовании феномена человека, как уникального вида, ибо крокодилы один от другого мало чем отличаются. Стало быть, феномен человека, помимо всего прочего, как раз и состоит в способности отличаться друг от друга.

Кроме того, пусть «по умолчанию», следует иметь в виду, по чьему образу и подобию создан человек. Но Пятигорский наводит на довольно страшную мысль: а что, если этот один процент населения, составляющий поэтическую аудиторию, величина неизменная, постоянная? Хуже того: а что, если это особый подвид антропа, которому суждено исчезновение? Остаётся снова обратиться к поэту:

 

«Не в том суть жизни, что в ней есть,

но в вере в то, что в ней должно быть».

(Бродский)

 

И если автору этих заметок удалось вселить веру хотя бы в один процент читателей, веру в то, что поэзия является видовой целью человечества, — надежда на достижение этой цели всё-таки теплится.

 

 

ДОПОЛНЕНИЕ

 

Вначале я должен сообщить вероятным читателям, особенно тем, кто ориентирован на строгий дискурс научного знания, что знакомиться с настоящим дополнением не обязательно по двум причинам. Во-первых, сведения и размышления, в нем содержащиеся, лежат вне поля традиционной позитивистской науки. И, во-вторых, если автор выразил надежду на какое-то восприятие предыдущей части своих заметок хотя бы одним процентом читательской аудитории, то в данном случае эта надежда едва ли относится даже к одному проценту.

Тем не менее, учитывая то обстоятельство, что мысль о поэзии, как видовой цели человеческой эволюции, произросла не из недр традиционной науки, а является плодом мышления поэтического, имеющего более широкую интегральную опору, попытаюсь, хотя бы пунктиром, обозначить те ориентиры, по которым возможно продвижение поиска подтверждения этой мысли не только в области традиционно- научной. Сами эти ориентиры определены, разумеется, не мной, а теми, кто поставил перед собой несопоставимо более масштабную цель, достижение которой потребует невероятных усилий многих поколений. Здесь я имею в виду, прежде всего, подвижников знания эзотерического. Именно это знание, в большей мере чем научное, располагает данными о том, что древнейшие тексты человеческой истории были представлены в форме поэтической. Эта большая мера осведомлённости обусловлена уже тем, что многие из таких текстов как раз и составляют основу эзотерического знания, доступ к которому, в силу его характера и ряда других причин, всегда был и остаётся затруднительным. Кроме того, в отличие от науки, первоавторство некоторых из этих текстов эзотеризм относит не к человеку, а к некоему мистическому источнику.

Если разговор перевести в конкретное русло, в первую очередь здесь следует указать на знание так называемого «ведического периода», которое в своём основном массиве до сих пор остаётся или вовсе недоступным, или не переведенным, или же весьма поверхностно интерпретированным. Но если даже ограничиться кругом широко известных источников, опираясь при этом на данные эзотеризма, складывается картина, далеко не совпадающая с устоявшимися представлениями.

Оставим пока в стороне величественные поэмы «Махабхарата» и «Рамаяна», признанные выдающимися литературными памятниками древней Индии, и обратимся непосредственно к Ведам. Со стороны рассматриваемой нами темы, сразу следует отметить, что все их четыре части (Ригведа, Самаведа, Яджурведа и Атхарваведа), составляющие сборники религиозных гимнов и жертвенных формул, были созданы в поэтической форме. Уже более поздние Брахманы (жреческие комментарии и интерпретации Вед) и заключительная часть ведического знания — Упанишады (религиозно-духовные наставления) также использовали язык поэзии. Содержащая основные положения брахманистской религии, Бхававадгита — не менее яркое поэтическое произведение, чем предшествующий текст собственно эпической поэмы — Махабхараты. Всё это вещи достаточно известные. Первоочередное же обращение к указанным источникам связано с соображениями хронологическими. Веды считаются древнейшими из сохранившихся на санскрите текстов, однако их возникновение датируется официальной наукой концом II — началом I тыс. до н. э., что хронологически уступает некоторым египетским, халдейским и иным письменным источникам. Почему же, говоря о поэзии, как древнейшей форме духовной практики, мы обращаемся к Ведам в первую очередь? Вовсе не потому, что письменные источники, традиционно датируемые более ранним периодом, не содержат поэтических форм.

Обратимся еще к одному древнему памятнику письменности на санскрите — Законам Ману. Эти законы являются древнейшим сводом морально-правовых норм человечества, влияние которого прослеживается до кодекса Юстиниана. Еще раз обратим внимание на то, что Законы Ману не гимны, не религиозные песнопения, а морально-правовые нормы. Вместе с тем, как и значительная часть Вед, написаны они так называемой шлокой (особая форма двустиший). По одной из существующих научных версий, Законы Ману были созданы не ранее III в. до н.э.

Согласно же брахманистской мифической традиции, возраст этого памятника совпадает, если и не с геологической, то, по крайней мере, с современной антропологической периодизацией (одна только любовная встреча царя Пурураваса и нимфы Урваши продолжалась 61000 лет). Миф есть миф и отношение к мифологемам может быть лишь соответствующим. Однако эзотерическое знание располагает доводами, говорящими о том, что Законы Ману на тысячелетия старше Моисея (вместе с дарованными ему Скрижалями, Торой и тайной, изустной Каббалой). Причем, доводы эти настолько основательны, что, по замечанию одного из адептов эзотеризма, должны быть проанализированы наукой, хотя бы для опровержения, чего до последнего времени наука сделать была не в состоянии. Но что не вызывает сомнений ни с чьей стороны, так это то, что Законы Ману указывают на гораздо более раннее происхождение Вед, чем они сами. Заметим также, что в отличие от Вед, брахманы не относят Кодекс Ману к сверхъестественному, внечеловеческому источнику. Статус божественного откровения имеют только Веды. Они же первоисточник и основание всех последующих религиозных верований, научных знаний и поэтических достижений древней Индии. Так как нас интересуют вопросы несколько иные, укажем опять же на то, что один из древнейших текстов, имеющий статус божественного откровения — Веды, и один из древнейших памятников письменности, созданный человеком — Законы Ману, были представлены (первый) и написаны (второй) в поэтической форме.

Если мы откроем тексты священных писаний основных современных религий, корень которых по утвердившемуся мнению не связан с индуизмом (иудаизм, христианство, ислам), то увидим, что сами эти тексты, переписанные современным непоэтическим языком, структурированы подразделами, нумерованными как стихи. Не указание ли это на то, что первоначальная форма этих священных писаний также была поэтической? Или возьмём другой пример. Когда читаешь песни Заратуштры, или песни царя Соломона, первый вопрос, который возникает: почему песни? Но название «песни» всё-таки сохранилось!

 

Здесь я позволю себе сделать небольшое отступление. Многие выдающиеся поэты придерживались мнения о том, что поэзия непереводима на другой язык. Непереводимость поэзии, очевидно, связана и с тем, что каждое подлинное поэтическое произведение включает в себя некое откровение. В свою очередь, откровение содержит не только определённый смысл, но и образно-ассоциативный ряд, неразрывно связанный с уникальной, единственной в своём роде формой, определяемой конкретным языком. Сохранение в переводе всех трёх компонентов: смысла, образно-ассоциативного ряда, языковой формы — задача практически невозможная. Сама форма поэтического содержания включена в его суть, является его единственным, неизменным (а стало быть, непереводимым) выражением. Возьмём, к примеру, знаменитую строчку Тютчева: «Мысль изреченная есть ложь». Вынутая из поэтического контекста, она вполне переводима.

Но в этом случае её содержание составляет лишь некая относительная истина. Находясь же в уникальной форме поэтического контекста, это словосочетание содержит нечто большее, если не абсолютное. Не случайно, что лучшими переводчиками поэзии были не профессиональные полиглоты — мастера поэтического перевода, а лучшие поэты, которые в силу своего дара обладали способностью по смысловым и образным «мотивам» оригинала создать самостоятельное произведение, становящееся фактом поэзии другого языка.

Существует, правда, иная, противоположная точка зрения, которую разделяют, главным образом, теоретики и профессиональные практики поэтического перевода. Эта позиция ратует за максимально возможную семантическую адекватность перевода, за строгое сохранение поэтической формы и метрики.

При этом, разумеется, декларируется необходимость достижения высокого поэтического результата.. Однако, если судить как раз по результатам, то для меня более близким и убедительным является первый подход.

Такое отступление в область поэтического перевода понадобилось затем, чтобы высказать иное предположение. Очевидно, что религиозное откровение содержит в себе те же составляющие, что и поэтическое. Пересказать религиозное откровение «своими словами» без утраты самого откровения невозможно так же, как невозможно пересказать стихотворение без утраты поэзии. Другое дело, пытаться своими словами приблизить непосвященного к раскрытию откровения. Но это уже иной вид занятий.

................................................................

 1    2    3

Все подробности кривляющиеся девушки у нас.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com