ИЗБРАННАЯ ЛИРИКА
«Здесь под небом чужим...»
Петр Лещенко
Крест
К отходной моей, как на стерво,
вороньём налетят отовсюду.
Да и мне что теперь от того,
что тебя никогда не забуду.
На виду у собравшихся всех,
я с тобою еще потанцую.
И судьба наградит за успех
самым горьким своим поцелуем.
И взлетит над планетою крест
самолёта, из жизни изъятый,
где на землю гляжу я с небес
пристяжными ремнями распятый.
И верчу головой гусака,
навсегда потерявшего стаю.
Посмотри на меня свысока,
как я в небо чужое врастаю.
Осень на Лонг-Айленде
Эта осень не к месту, как местный наркоз
для того, кто уже пребывает под общим.
Но стоит она круто, надолго, всерьёз —
залудив, как на родине, местные рощи.
Каждый день эта осень проводит дознанье.
Ты уже к её странным допросам привык,
расколовшись на тайные воспоминанья,
забывая слова, прикусивши до крови язык.
И когда над тобой пролетает гусиная стая
и летит на восток, на восток, на восток —
ты за нею бежишь, оступаясь и воздух хватая,
загребая ногами чужой океанский песок.
Вот тогда ты поймёшь, что к чужим берегам не причалить.
Что всего — ничего. И судьба удалась не совсем.
И по жизни — везло тебе только в начале,
а в конце — тебе выпало счастье, как всем.
И твой главный итог, результат, или Бог его знает
что — на вечность не тянет и Богом отмечен едва.
Уже треснули губы от благотворительных заед
и преследует место, где в детстве ловилась плотва.
«Ну, вали, — ты услышишь, — откуда приехал.
К новогоднему их прислонись январю...»
Ну, вали... Ну, вали... — повторяет осеннее эхо.
Кто такое сказал? Это я себе сам говорю.
...Ну, а осень — повсюду похожа на осень,
там где осень, конечно, где оная есть.
Видно стоило всё-таки родину бросить,
чтоб потом ощутить её кровную месть.
Скарабей
Кушетка, зеркало, окно,
шкафы, кухонная посуда,
какой-то стол, бокал, вино —
я здесь живу, как ниоткуда.
Но среди этой мишуры —
сухая ветка эвкалипта,
повсюду лампы и шары,
и боги древнего Египта.
Здесь каждой книге свой черед —
они не ради реквизита.
Здесь жизнь Осирису вернёт
«Разоблачённая Изида».
Переплетаясь, как «Улисс»
в замысловатейшем реченье,
здесь с потолка свисает вниз
почти разумное растенье.
Здесь обращается ко мне,
приметой канувшего века,
немое фото на стене,
похожее на человека.
Здесь образует минерал,
единством форм и многоцветий,
универсальный интеграл
на стыке двух тысячелетий.
Здесь раковины перламутр
хранит «утраченное время»,
как в треугольнике Бермуд
хранится ключ от суеверья.
Здесь мачты старых кораблей
скрипят и гнутся до предела...
Здесь выполняет скарабей
ему порученное дело.
Конец пятидесятых
Мы жили в бедности тогда —
привычной, тихой, аккуратной.
На примусе сковорода
была имуществом приватным.
Неправда: был приватным дом
из комнат двух и яр дремучий,
и над собором, за окном,
ворон кочующие тучи.
И был к реке заветный спуск
серьёзно волновавший маму
мою, не знавшую, что Пруст
ходил такой дорогой к Свану.
Базар жужжал, как рой пчелиный.
Вокзал сшибал всех наповал.
И хлеб по очереди длинной
Господь за деньги выдавал.
Но дедушка вставлял, увы,
в моё интимное сиротство
конфет-подушечек углы —
артели местной производство.
Ромны. Конец пятидесятых.
Вокзал. Базар. И этот дом,
как бы, из памяти изъятый
и возвращенный ей потом,
когда приватна только память
и то — заложена уже,
когда осталось — только падать
в неё светлеющей душе.
