СТИХИ
«Здесь под небом чужим...»
Петр Лещенко
Крест
К отходной моей, как на стерво,
вороньём налетят отовсюду.
Да и мне что теперь от того,
что тебя никогда не забуду.
На виду у собравшихся всех,
я с тобою еще потанцую.
И судьба наградит за успех
самым горьким своим поцелуем.
И взлетит над планетою крест
самолёта, из жизни изъятый,
где на землю гляжу я с небес
пристяжными ремнями распятый.
И верчу головой гусака,
навсегда потерявшего стаю.
Посмотри на меня свысока,
как я в небо чужое врастаю.
Осень на Лонг-Айленде
Эта осень не к месту, как местный наркоз
для того, кто уже пребывает под общим.
Но стоит она круто, надолго, всерьёз —
залудив, как на родине, местные рощи.
Каждый день эта осень проводит дознанье.
Ты уже к её странным допросам привык,
расколовшись на тайные воспоминанья,
забывая слова, прикусивши до крови язык.
И когда над тобой пролетает гусиная стая
и летит на восток, на восток, на восток —
ты за нею бежишь, оступаясь и воздух хватая,
загребая ногами чужой океанский песок.
Вот тогда ты поймёшь, что к чужим берегам не причалить.
Что всего — ничего. И судьба удалась не совсем.
И по жизни — везло тебе только в начале,
а в конце — тебе выпало счастье, как всем.
И твой главный итог, результат, или Бог его знает
что — на вечность не тянет и Богом отмечен едва.
Уже треснули губы от благотворительных заед
и преследует место, где в детстве ловилась плотва.
«Ну, вали, — ты услышишь, — откуда приехал.
К новогоднему их прислонись январю...»
Ну, вали... Ну, вали... — повторяет осеннее эхо.
Кто такое сказал? Это я себе сам говорю.
...Ну, а осень — повсюду похожа на осень,
там где осень, конечно, где оная есть.
Видно стоило всё-таки родину бросить,
чтоб потом ощутить её кровную месть.
Скарабей
Кушетка, зеркало, окно,
шкафы, кухонная посуда,
какой-то стол, бокал, вино —
я здесь живу, как ниоткуда.
Но среди этой мишуры —
сухая ветка эвкалипта,
повсюду лампы и шары,
и боги древнего Египта.
Здесь книги все наперечёт
стоят не ради реквизита.
Здесь жизнь Осирису вернёт
«Разоблачённая Изида».
Переплетаясь, как «Улисс»
в замысловатейшем реченье,
здесь с потолка свисает вниз
почти разумное растенье.
Здесь обращается ко мне,
приметой канувшего века,
немое фото на стене,
похожее на человека.
Здесь образует минерал,
единством форм и многоцветий,
универсальный интеграл
на стыке двух тысячелетий.
Здесь раковины перламутр
хранит «утраченное время»,
как в треугольнике Бермуд
хранится ключ от суеверья.
Здесь мачты старых кораблей
скрипят и гнутся до предела...
Здесь выполняет скарабей
ему порученное дело.
Конец пятидесятых
Мы жили в бедности тогда —
привычной, тихой, аккуратной.
На примусе сковорода
была имуществом приватным.
Неправда: был приватным дом
из комнат двух и яр дремучий,
и над собором, за окном,
ворон кочующие тучи.
И был к реке заветный спуск
серьёзно волновавший маму
мою, не знавшую, что Пруст
ходил такой дорогой к Свану.
Базар жужжал, как рой пчелиный.
Вокзал сшибал всех наповал.
И хлеб по очереди длинной
Господь за деньги выдавал.
Но дедушка вставлял, увы,
в моё интимное сиротство
конфет-подушечек углы —
артели местной производство.
Ромны. Конец пятидесятых.
Вокзал. Базар. И этот дом,
как бы, из памяти изъятый
и возвращенный ей потом,
когда приватна только память
и то — заложена уже,
когда осталось — только падать
в неё светлеющей душе.
«Гохнер»
Ни в рост, ни в корень — не удался,
с рябою рожей и кривой.
Но как он дрался, как он дрался
до крови первой и второй!
Весь волосатый и в наколках,
какой-то с виду гамадрил,
он настоящую двустволку
натихаря мне подарил.
Изведав нары и парашу,
блатной сипатый, баламут,
он приходил в наш дом к папаше
и трогал клавиш перламутр.
И оживал трофейный «Гохнер»,
и, на уме всё об одном,
коты дворовые, как вохра,
ему внимали под окном.
Ветвился шрам его кораллом —
ножа коварного удар.
Но как играл он, как играл он
тюремный свой репертуар!
Меха вздувались, как аорта,
когда зажмурясь под финал,
через форшлаги на аккорды
он пальцы веером кидал.
...Чего мне душу будоражишь?
Ах, Валя, Валя — Валентин.
Продали «Гохнер». Нет папаши.
И я в Америке один
Мелитополю
Я не то что люблю этот город,
в тополином, весеннем пуху,
и не то что он чем-то мне дорог —
просто жить без него не могу.
Это я, изменивший обличье,
улетевший, зови — не зови,
прокричу ему голосом птичьим
на другом континенте земли.
Отщепенец, заклятый изменник,
блудный сын, эмигрант наконец —
я, по плоти, его соплеменник,
я приросший сиамский близнец.
Это я, человек-невеличка,
почерневший росток камыша,
на ветру догораю, как спичка
и себе говорю не дыша:
здесь, у жухлой травы из кювета,
у могил моих здесь на краю,
постою, не дождавшись ответа,
слава Богу — еще постою.
Это я, со своею тщетою
навсегда, до последнего дня.
Для тебя я не многого стою —
это я не могу без тебя.
Этот поезд
Проснусь чумной, как от запоя.
Уйду под скрип чужих дверей.
Пустой вокзал. Почтовый поезд.
Ночной перрон без фонарей.
Как звери ходят к водопою —
уеду прошлому вдогон.
Куда бежишь ты? Что с тобою?
Зачем ты ищешь мой вагон?
На всякий случай — нож за пояс,
но нет за пазухой камней.
Куда несётся этот поезд
без пассажиров и огней?
Вернусь, как с полюса на полюс —
прижмись ко мне и обогрей.
Куда несётся жизни поезд
без остановок, всё быстрей?
Судьба дописывает повесть.
Не так осталось много дней,
когда прибудет этот поезд
к конечной станции своей.
Под эту музыку
Поставь пластинку о былом.
Мне ничего уже не надо.
Пусть будет осень за окном
и этой музыки услада.
Давай немного помолчим.
Давай посмотрим друг на друга.
Всё обращается по кругу
само собою, без причин.
Под эту музыку не в такт
я поведу тебя на танец.
Какой безумный листопад,
какой в щеках твоих багрянец —
как двадцать лет тому назад:
как в двадцать лет, как в шестьдесят.
Попурри
В кабаке дожор. Погасли свечи.
Чаевых планида настебала.
Пиджаком накрою твои плечи,
как нам пели — после бала, после бала.
Не напиться в сиську, не забыться
алкоголем, или, как здесь — «алко голью»?
Я не дерево, не рыба и не птица,
как нам пели — буду пьян твоей любовью.
На посадку, прямо на бордвоке,*
«Боинги» заходят с океана.
Я и сам тебе спою под караоке —
понимаешь, это странно, очень странно.
На бордвоке, прямо на посадку,
ветер опускает здешних чаек,
и одна из них, вещая мне надсадно,
как нам пели — ничего не обещает.
Откровенье не даётся малой кровью,
как нам пели на прощанье — Бог с тобою.
Но хотя бы в запоздалом послесловье
дай мне к родине прижаться головою.
* Бордвок — деревянная набережная вдоль океанского залива на юго-восточной оконечности Бруклина. В районе Брайтон Бич вдоль неё расположены популярные ресторанчики, выходящие летними столиками прямо на бордвок.
Поэзия
Бедром волнуя свой шевиот,
она идёт ко мне, как шмара,
и сигарету достаёт
из золотого портсигара.
Я с ней не пил на брудершафт
и не лобзал её колени,
но этот взгляд и этот шарф —
однажды видел, тем не менее.
Когда берусь я за перо —
теряю чувства и сознанье
и выжигаю, как тавро,
одно о ней воспоминанье.
1 2 3 4
5
«Мой Бродский»
Лирика — «Ночь жизни». Венок сонетов — Иронические стихи
Художественная проза —
Статьи — Критика, рецензии
Стихи на Втором сайте («Путеводитель по Библии»).
Авторский раздел на форуме
