ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Антон КЛЮШЕВ


Об авторе. Контакты

КРЕСТИК

 1      3    4    5    6    7

Декабрь 2003 года, Сочи

«Живые знают, что умрут, а мертвые ничего не знают, и уже нет им воздаяния, потому что и память о них предана забвению, и любовь их и ненависть их и ревность их уже исчезли, и нет им более части во веки ни в чем, что делается под солнцем».

                                           Экклезиаст 9:5-6

Городское кладбище. Вечереет. Полчаса назад наконец-то прекратился дождь. После дождя пахнет сыростью и прелой листвой. Хорошо, что не нужно удаляться от освещённой аллеи. Я сразу же нахожу батину могилу. Вот она, оказывается, какая... Довольно большой участок обнесён высокой оградой, в центре —  стилизованная гранитная гора с крестом на вершине, на кресте —  распятый Христос, у подножия горы —  табличка с надписью: «Вершина, которую ты так и не покорил...»

До меня не сразу доходит смысл этой фразы. А когда доходит, становится не по себе, оттого что кто-то наверняка был в курсе многочисленных пороков лежащего под могильной плитой. Зря они сделали эту надпись. Был бы я в Сочи, когда он умер, решил бы по-другому. Можно было соорудить плоский постамент с невысоким памятником, а рядом построить беседку. Батя любил работать в беседке, расположенной рядом с домом... Наверное, это его друзья альпинисты додумались привезти сюда тонну гранита. Ну, да ладно... В конце концов, это их право. Они съели с ним не один пуд соли в горах, а я кто такой?

Вокруг могилы чисто и ухоженно... У подножия памятника лежат две совсем ещё свежие розы. Интересно, кто же здесь был до меня? Я опускаю принесённые с собой гвоздики рядом с розами и пытаюсь вспомнить что-нибудь хорошее из нашего общего с ним прошлого...

Как ни крути, но всё хорошее, связанное с батей, осталось в том времени, когда я не знал его печальной правды. Истинно сказано в Екклесиасте: «...потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь (Еккл.1:18)». Разве это реально: жить с человеком бок о бок и не понимать его поступки? Конечно, нереально. Выходит, он был готов к тому, что его тайное станет для меня явным? Думаю, был готов. В тот момент, когда мне удалось заглянуть в его душу, я ужаснулся. Но имею ли я право его судить? В то время, когда его пороки были ещё неведомы мне, разве не я держал фигу в кармане для всех, кто желал мне добра? Разве не я носил за пазухой камень для Кольки и разве не я вынашивал планы выбиться в батины фавориты любой ценой? А когда понял, в чьём доме живу, разве чёрные стороны его правды коснулись меня хоть каким-нибудь образом? И разве не батя с Колькой стоически сносили все мерзости моего суда, продолжая любить меня Бог весть за какие достоинства?

Эх, Колька-Колька... При воспоминании о брате к горлу подкатывает ком. Присев у ограды, я закуриваю и начинаю думать о нём. Где искать его могилу? У кого наводить справки? Получилось, что я не достиг поставленной цели... Опять я в долгу перед братом... Ехал в Россию побывать на его могиле, а найти её так и не удалось... Выход один: буду считать, что Колька похоронен здесь же, рядом с батей... Как родственник, как сын...

За свои дела батя уже ответил перед Господом, а мне ещё предстоит держать ответ за собственные грехи. Каким бы плохим он ни был, но я взялся судить его поступки и, по сути, медленно убивал его, пользуясь беспомощностью человека, ослеплённого порочной и безответной любовью. Разве это не грех? Разве оправдывает мой поступок то, что батя кого-то совратил, а кого-то убил? Какое мне теперь дело до того, что когда-то он смотрел на меня, рисуя в своём больном воображении совсем не целомудренные сцены? И что теперь Кольке, который в реальности ощутил воплощение этих сцен на собственной шкуре?

Стоп... Стоп, Антон! Что же я такое несу? Оправдываю чужой грех? Не затем ли я пытаюсь выступить адвокатом грешника, что надеюсь утопить в этих речах свои собственные проступки? И не затем ли я вступил на эту зыбкую почву, что сегодня и сейчас мне очень не хватает этого человека? Был бы он жив, разве осмелился кто-нибудь расстреливать меня на пустынном пляже под Лимассолом? Разве убили бы они Кольку? А теперь-то что? Только и остаётся, что молиться за грешную батину душу да за чистую и добрую Колькину... Что же получается? Нужно было потерять батю, чтобы признать его право ходить по лезвию, но при этом любить и страдать? Нужно было потерять Кольку, чтобы осознать, что уже никто и никогда не будет любить меня так же трогательно и безответно? Какая всё-таки страшная штука —  жизнь... Кажется, только сейчас я начинаю понимать истинный смысл надписи на когда-то найденном крестике: «Так, не из праха выходит горе, и не из земли вырастает беда; но человек рождается на страдание, как искры, чтобы устремляться вверх...»

Не знаю, допустимо ли просить Всевышнего о таких, как батя, но видит Бог, сегодня я делаю это с чистым сердцем.

Вглядываясь в его портрет над мемориальной табличкой, я начинаю шептать слова молитвы:

— Помяни, Господи, аще возможно есть, душу Владимира и Николая, отошедших от жизни сей в отступлении от Святой Твоей Православной Церкви! Неизследимы судьбы Твои. Не постави мне во грех сей молитвы моей. Но да будет святая воля Твоя! Упокой, Господи, также всех усопших сродников и благодетелей моих, и прости их вся согрешения вольная и невольная, и даруй им Царствие Небесное...

* * *

«Горе тебе, земля, когда царь твой отрок».

                                                   Экклезиаст 10:16

Поправив цветы и проведя на прощание рукой по шершавой поверхности гранита, я решительно направляюсь к выходу.

В конце аллеи в вечернем сумраке виднеется одинокая женская фигура. Женщина явно поджидает меня. Иначе, зачем ей стоять посреди дороги, как вкопанной, и наблюдать за мной? По мере приближения к ней тревога в моей душе нарастает и от этого начинает бешено колотиться сердце.

Всё ясно... Это —  ненавистная Людмила. Вот мы и встретились... Она стоит, держась одной рукой за чью-то могильную ограду, а в другой держит букет красных гвоздик, таких же, какие принёс сюда я. Похоже, она давно заметила меня, но побоялась подойти к батиной могиле, пока я там находился. В то же время она почему-то не ушла, хотя не могла не понимать, что встреча со мной не сулит ей ничего доброго. Значит, она специально ждала меня здесь?

Остановившись в метре от неё, я произношу, едва сдерживая ярость:

— Сама пришла, сука? Я думал найти тебя... Значит, решила облегчить мою задачу? Выбирай, что с тобой сделать?

После такого приветствия у неё начинает мелко трястись подбородок и выступают слёзы. Я воспринимаю это, как дешёвый трюк, делаю шаг вперёд, забираю у неё цветы и бросаю их в грязь:

— Цветочки принесла? Врёшь, тварь! Ты следишь за мной! Тебе всегда было плевать на Владимира Яковлевича. В тот день, когда я от ужаса бежал из его дома, разве ты думала о нём? Ты и теперь не обманешь меня этими цветами. Признайся, тебя послали следить за мной? Кто? Вася? Говори же, сука, не молчи!

Выкрикивая ей в лицо оскорбления и обидные домыслы, я даю выход напряжению, копившемуся во мне все последние дни. Она смотрит на меня, как затравленный зверёк, а я скриплю зубами и жгу её ненавидящим взглядом... Наконец, она начинает говорить и наступает мой черёд молча слушать:

— Я искала тебя, чтобы рассказать правду. Сейчас ты многое поймёшь, только не перебивай. Начну со смерти Владимира Яковлевича. Всё случилось очень внезапно, ты же знаешь. Вызвав кардиологическую скорую, Коля сразу же мне позвонил. Я примчалась, как ненормальная, понимая, что дело дрянь. Если бы это был рядовой сердечный приступ, он бы не стал меня вызывать. Когда врачи зафиксировали смерть, кроме меня и Коли в доме никого не было. Вдвоём мы переодели Володю, кое-как навели в комнате порядок, и только после этого я позвонила Василию. Ты, наверное, знаешь, что в это время я уже не работала у Владимира Яковлевича... Но я всегда его любила, поверь, всегда... Любила даже после того, как он отстранил меня от дел... Я вообще никого не любила в своей жизни, кроме него...

Людмила начинает плакать, а я терпеливо жду, пока она успокоится. Почему-то мне больше не хочется продолжать разговор с ней на повышенных тонах, и в то же время какая-то неведомая сила заставляет меня стоять под дождём и слушать её исповедь:

— В общем, тот день прошёл в страшной суматохе... Как только весть о Володиной смерти разнеслась по городу, в дом заявилось много людей, которым, не случись беды, никто бы не позволил пройти дальше парадной лестницы. В основном это были Васины люди. Они осматривали комнаты, а после этого их опечатывали. Стороннему человеку могло показаться, что в доме идёт обыск. Я быстро поняла, в чём дело: они спешили завершить «приватизацию« Володиной собственности и выемку документации до приезда его компаньонов и бывшей жены. Я в это дело не лезла и всё время находилась рядом с покойным. Коля несколько раз выходил из дому: говорил, что ищет себе квартиру. В конце дня он попрощался и ушёл. Знаешь, в этом месте нет смысла кривить душой: мы попрощались с ним не то чтобы холодно, а как-то безразлично, хотя он вёл себя молодцом и со мной был предупредителен и вежлив... Но я была настолько погружена в собственное горе, что так и не нашла возможности сказать ему хотя бы одно тёплое слово.

Затем случился неприятный инцидент... На ночь я засобиралась домой: нужно было покормить кошек и предупредить соседей, где я нахожусь. На выходе из дома меня начали обыскивать... Это был такой ужас! Я испытала настоящий шок... Они подумали, что я могла вынести что-то из дома. Я высказала возмущение Василию, но он всё равно настоял на обыске. Пришлось задержаться, потому что я была в слезах и мне потребовалось выпить валерьянки. Когда пришла домой, раздался звонок от Коли. Он сказал, что хочет передать мне какой-то пакет от Владимира Яковлевича. Через полчаса он приехал и привёз запечатанный конверт, на котором было написано «Для Л.Ф». Коля сказал, что этот пакет ему передал Володя, перед тем как впал в кому. Хорошо, что Николаю удалось сначала надёжно спрятать, а потом и незаметно вынести пакет из дома! Каким образом он обманул Васиных ищеек, ума не приложу! В общем, когда он приехал, я пригласила его на кухню и угостила чаем. Бедный мальчик был совсем мокрый от дождя и очень замёрзший...

Она вновь плачет, а я закуриваю, чтобы хоть немного сдержать волнение... Вытерев платком лицо от слёз и дождевых капель, Людмила завершает свой рассказ:

— Теперь —  самое главное... Я открыла пакет при Коле. В нём находились деньги, большая сумма... И ещё —  записка. Вот она, читай.

Она протягивает мне сложенный вчетверо лист бумаги, и я сразу же узнаю мелкий, каллиграфически правильный батин почерк:

«Люда! Если ты читаешь эту записку, значит, со мной что-то случилось. В пакете находятся деньги. Тебе должно хватить этой суммы, чтобы организовать выезд Николая на Кипр. Я знаю, ты поможешь мне в этой последней просьбе: кроме тебя, обратиться мне не к кому. Только ты знаешь, как можно изготовить необходимые документы, не привлекая внимания. Друзья моей молодости —  хорошие ребята, но они не сумеют обойти законы. Васе я не доверяю. Держись от него подальше. Ну, и, конечно же, сам Коля ничего не сможет сделать. Всё, что у тебя останется от этой суммы, забери себе. При выезде на Кипр деньги Коле давать необязательно: там его встретит Антон, а я оставил ему всё, что необходимо для самостоятельной жизни на острове. На первых порах им на двоих хватит. И ещё просьба: оберегай Колю, он многое знает обо мне и о нашем бизнесе. Если с ним что-то случится, Антон мне этого не простит, а я всё-таки надеюсь, что когда-нибудь по зову сердца он попросит своего Бога об упокое моей грешной души. Его молитве Господь не откажет, я уверен в этом. Пока не решится вопрос с вылетом Николая на Кипр, найди ему место, где бы он смог пересидеть в безопасности: ты понимаешь, кого я опасаюсь. И предупреди его строго-настрого, чтобы в телефонном общении с Антоном он ни намёком, ни полунамёком не обмолвился о своих планах. Учти, телефон Антона постоянно слушают —  хорошенько растолкуй это Коле. С Кипра Антон никуда не денется: немного поволнуется, а потом встретит брата и простит нам эти меры предосторожности. Люда, ты умная женщина и всегда была предана мне. Прости меня за всё плохое, за то, что не срослось у нас с тобой, и помоги этим ребятам! Быть может, нам с тобой, грешным, на том свете это зачтётся. Володя».

* * *

Эту записку я перечитываю несколько раз. Кое-что проясняется, но возникают и новые вопросы. Я начинаю с главного:

— И что же вам помешало выполнить его просьбу?

Тяжело вздохнув, она отвечает:

— Погоди, не торопи, дойду и до этого. Как только я прочитала записку, то сразу же передала её Коле. Он быстро смекнул, в чём проблема, но был очень расстроен тем, что о намеченном плане нельзя сообщить тебе. В тот момент я уже твёрдо решила помочь вам воссоединиться. Посовещавшись, мы с Колей наметили план действий. Первым делом, я отвезла деньги в депозитную ячейку банка. Коле дала указание позвонить тебе и сообщить об отъезде на Украину. Он звонил при мне. Если не веришь, скажу, что во время этого разговора ты выдвинул предположение о том, что я уничтожила ваши документы. При этом в сердцах обозвал меня «сукой». Было?

— Было, простите...

Она нетерпеливо машет рукой, давая понять, что не нуждается в моих извинениях:

— Так вот. Мы сели в такси, и я отвезла его на квартиру своей подруги. Захолустье страшное: от моря далеко, отчего квартира плохо сдаётся, даже летом. Зато недалеко аэропорт. Мы заплатили за месяц вперёд. В это время я рассчитывала сделать ему все необходимые документы. Квартира без телефона, но это нас вполне устраивало: меньше будет соблазна звонить и светиться. Я попросила Колю сфотографироваться и сидеть дома, оставила ему денег на продукты и отправилась к Володе. С Колей договорились встретиться после похорон. Суета улеглась через неделю. Я поехала на квартиру к Николаю забрать фотографии и рассказать ему о дальнейших планах, но квартира оказалась пуста. В двери торчала записка: «Тётя Люда, я смотаюсь на кладбище к бате. Туда и назад». Под запиской стояла дата, увидев которую, я поняла, что он уехал три дня назад...

Мне становится не по себе от бессилия и отчаянья. Кажется, вернулось то страшное время, когда я метался на острове, как зверь в клетке, не в силах помочь Кольке. Как же глупо всё вышло! Зачем он отправился на кладбище??? Наверное, там его и взяли... Стоп, Антон! А если Людмила врёт? Вдруг моя встреча с ней —  очередная ловушка? Нужно быть осторожным и не доверять никому в этом городе... Стараясь сдерживать эмоции, я прошу продолжить рассказ. В ответ она приглашает меня в машину, обещая поговорить на пути в город... К сожалению, всё это очень похоже на ловушку. Если так, отказываться бесполезно, они не дадут мне ускользнуть в такой ситуации. Значит, нужно спокойно включиться в эту игру... А там, как получится...

* * *

«И помни Создателя твоего в дни юности твоей, доколе не пришли тяжелые дни и не наступили годы, о которых ты будешь говорить: “нет мне удовольствия в них!”»

Экклезиаст 12:1

У входа на кладбище припаркован её «Рено-Меган». Судя по внешнему виду, тачка совсем свежая. Наверное, купила на батины деньги. Год назад этой машины у неё не было. Как только «Рено» трогается, Людмила сразу же включает музыку. Понятно, опасается прослушки. Должно быть, здесь она и собирается сказать мне нечто важное.

Автомобиль резво устремляется в направлении к городу. Людмила хорошо водит машину: сказывается большой водительский стаж. Долгое время мы молчим. Я «перевариваю» её рассказ, тщетно пытаясь понять, в чём же состоит подвох. В наличии ловушки я не сомневаюсь, но понять коварный замысел не могу. Чувствуя, что молчание затягивается, осторожно интересуюсь:

— И куда мы едем?

— В город...

— Вы обещали рассказать, что было дальше.

— Сейчас приедем на место, и ты всё поймешь.

— Вы везёте меня к Васе?

— Нет... И давай не будем говорить о делах в машине...

* * *

Въехав в город, машина долго петляет по незнакомым мне улочкам, но, наконец, в свете фар я читаю вывеску «Городская клиническая больница ?4». Людмила паркует машину на гостевой стоянке, и мы проходим на территорию. Я спрашиваю:

— Зачем вы привезли меня сюда?

По-будничному, сухо, глядя куда-то в сторону, она отвечает:

— Сейчас ты встретишься с Колей.

— Что????????? Что вы сказали??? Он жив???

Мои ноги становятся ватными, пальцы рук холодеют и начинают противно дрожать. Я останавливаюсь и, чтобы не упасть, хватаюсь за стену. Задыхаясь от волнения, прошу объяснить, что с ним и как давно это случилось? Она отвечает всё тем же бесстрастным сухим тоном:

— Да, он жив. Физически Коля совершенно здоров. Но он серьёзно болен психически: у него совершенно не изученный официальной медициной синдром полной внезапной амнезии, то есть потери памяти. Ты, наверное, слышал, сейчас по стране гуляют сотни людей, сражённых этим недугом. Никто не может сказать, что является причиной этого заболевания —  вирус, генная мутация или насильственный медицинский эксперимент.

Мне очень хочется присесть, но рядом, как назло, нет ни одной скамейки. Продолжая держаться рукой за стену, я спрашиваю:

— Вы хотите сказать, что он ничего не помнит? И даже меня не вспомнит?

Она отрицательно качает головой:

— В таком состоянии его обнаружили на вокзале Туапсе ещё тогда, в марте. Даже буквы и цифры были ему не знакомы. А ты спрашиваешь, вспомнит ли он тебя? Местные врачи оказались бессильны и его отправили в краевую психиатрическую больницу. Полгода Колю держали там, изучали, пытаясь восстановить хоть какие-нибудь элементы памяти. Всё тщетно... За это время мальчика никто не хватился. И только в ноябре в местной прессе был опубликован его портрет с просьбой откликнуться родным и знакомым. Совершенно случайно эта газета попала мне в руки. Я позвонила, и мне сообщили координаты больницы. Узнав, где его содержат, я через свою тётку, работающую в департаменте здравоохранения, добилась перевода Коли в Сочинскую больницу.

— Местным врачам удалось что-нибудь сделать?

— По восстановлению памяти —  ничего. Боюсь, это уже невозможно. Зато здесь с ним начали работать специалисты по реабилитации. Я оплачиваю, и с ним ежедневно работают самые лучшие специалисты клиники. Худо-бедно, но сейчас Коля знает алфавит и цифры... Предупреждаю: его развитие по-прежнему соответствует уровню пятилетнего ребенка. Поначалу тебе будет казаться странным, что он говорит голосом взрослого, а представления об окружающем мире имеет совсем ещё детские. Но нельзя забывать, что его память хранит только те события, которые случились с ним, начиная с марта этого года...

Я перебиваю Людмилу:

— Пойдёмте, я хочу его видеть...

 1      3    4    5    6    7

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com