ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Антон КЛЮШЕВ


Об авторе. Контакты

КРЕСТИК

 1      3    4    5    6    7

..........................................................

Пока Колька занимается осетром, я мельком бросаю взгляд на Людмилу и дядю Вову. Людмила посматривает в мою сторону с удивлением и любопытством, дядя Вова же выглядит озабоченным. Он спрашивает меня:

— Ты плохо себя чувствуешь, малыш?

— Не беспокойтесь, я привык мало есть. Мне много не нужно... отвечаю я, с ужасом наблюдая, какой огромный кусок рыбы отрезал мне Колька.

Пожалуй, такой кусок я не осилил бы, даже в самом голодном состоянии. Не пойму, он издевается надо мной или у него с головой плохо? Колька пытается подцепить рыбу лопаточкой, чтобы положить её в мою тарелку, но я жестом даю понять, что сделаю это сам. Он с радостью передает мне прибор, поскольку понимает, что падение рыбы на стол было неминуемым.

Я демонстративно отрезаю себе кусочек размером с сигаретную пачку и аккуратно переношу его в свою тарелку. Слава Богу, ничего не уронил на скатерть! Колька с удивлением спрашивает:

— Ты чего, братан? Опух, что ли? Хотя бы икры положи: смотри, сколько её...

Достаточно сухо я повторяю специально для него:

— Спасибо, Коля, я не голоден.

Взглянув на Людмилу, я перехватываю её недоверчивый пристальный взгляд. Глядя ей прямо в лицо, прошу:

— Людмила Федоровна, передайте мне, пожалуйста, белый соус...

В её присутствии буду есть то же, что и она. Буду смотреть её любимые передачи и читать понравившиеся ей книги. Мы с ней подружимся — никуда она не денется... Дядя Вова усмехается, комментируя мои действия:

— Не переусердствуй, малыш. Греческий соус настаивается на стручках красного перца. Выглядит безобидно, но на самом деле . это огонь. Людмила Федоровна привыкла к нему в Греции. Тебе, Антон, он вряд ли придётся по вкусу.

Ненавижу острые приправы. Но я умею терпеть: привык в подвале... Ни черта они не догадаются, что этот соус мне неприятен. Колька спрашивает:

— Дядь Вов, а можно мы выпьем пива?

— Ну, если только в честь вашего новоселья и выписки Антона из больницы, — соглашается он, делая глоток вина.

Отведав ужасного соуса, я бы не прочь погасить его жжение холодненьким пивком. К моему неудовольствию, в разговор вмешивается мегера:

— Владимир Яковлевич? Ну, и к чему это?

— Люда, в порядке исключения и под мою ответственность!

— Потом не говорите, что я вас не предупреждала, — обиженно отвечает она и опускает глаза в свою тарелку.

Следуя своему плану, я отказываюсь от пива:

— Если можно, мне бы лучше сока...

Разумеется, Колька прав, ещё три месяца назад охарактеризовав Людмилу гадюкой. Обидно, конечно, но придётся во многом себе отказывать, пытаясь ей угодить. С каким удовольствием я бы наелся сейчас икры и грибов, запивая деликатесы пивом! Но делать нечего: выбор сделан. Другая такая возможность красиво устроиться в жизни мне вряд ли представится.

Колька открывает вторую бутылочку «Туборга» и тут же нарывается на замечание Людмилы:

— Николай, пейте лучше соки, хватит вам налегать на пиво!

Я демонстративно подливаю себе сока и протягиваю графин Кольке.

Обед завершается тортом и чаем. Копируя поведение Людмилы, я ограничиваюсь совсем маленьким кусочком и выбираю зелёный чай. С завистью смотрю, как Колька уплетает порцию торта, под стать осетровому ломтю, которым он пытался меня накормить. К тому же он пьёт настоящий чёрный чай, налив себе полную чашку чистой заварки, а мне приходится давиться этим безвкусным зелёным чаем, разбавленным кипятком.

После обеда я, Колька и дядя Вова отправляемся в бассейн. Начинается новая жизнь, в которой во имя будущего мне придётся жертвовать многими удовольствиями, уступив право их потребления моему невоздержанному братцу...

Начало января 2000 года, Сочи

«Не скоро совершается суд над худыми делами; от этого и не страшится сердце сынов человеческих делать зло».

                Экклезиаст 8:11

После обеда я читаю книгу, лёжа на диване, у себя в комнате. Колька, как обычно, крутится в гараже. Увлечённый чтением, я не замечаю, как на пороге появляется батя. Его голос меня пугает, заставляя отбросить в сторону книжку и вскочить с места:

— Антоша, извини, что без стука... Сердце прихватило... Я попросил водителя завезти меня домой. Надеюсь, что в родных стенах, рядом с детьми, боли утихнут. Коля в мастерской? Не нужно его беспокоить... Сейчас приму нитроглицерин и немного полежу у себя. Ты побудешь со мной немного?

Вот и мне повезло дежурить рядом с ним. А я, дурак, разнервничался, когда той ночью он позвал к себе Кольку...

У себя в спальне он принимает лекарство и, не раздеваясь, опускается на кровать. Лёжа сбрасывает туфли и ослабляет на шее галстук. Усевшись рядом, я смотрю в сторону окна. Некоторое время он лежит неподвижно, прикрыв глаза и делая глубокие вдохи. Затем, не открывая глаз, нащупывает мою руку и начинает осторожно её гладить. Я спрашиваю:

— Ты как?

— Сейчас отпустит, сынок, —  шепчет он, едва слышно.

— Ты держись, батя, куда ж мы без тебя? —  говорю я и ловлю себя на мысли, что эта фраза прозвучала несколько фальшиво, хотя я действительно озабочен его самочувствием. А вдруг он умрёт? Я же не дурак, чтобы не понимать последствия его смерти?

В ответ он произносит:

— Держусь. И буду держаться. Из последних сил, но буду. Обещаю тебе, Антон.

Ну и хорошо. Значит, он не уловил фальшивых интонаций в моём голосе. Мне кажется, я понимаю, откуда возникло это ощущение неестественности и неискренности. На самом-то деле с этим заботливым и щедрым человеком меня ничего не связывает. Кто он мне? Отец? Это —  всего лишь слово. Такое же, как и слово «брат», по отношению к Кольке. Высокие слова вовсе не рождают высокие чувства. Вероятно, я плохой актёр и не умею играть в искренность. Произнося «куда ж мы без тебя», я беспокоился не о его самочувствии и не о Кольке, а только о своём собственном благополучии.

Спустя некоторое время, я устаю сидеть в пол-оборота к лежащему бате. Мне кажется, он заснул. Стараясь не потревожить его сон, я осторожно укладываюсь на краю кровати, свернувшись калачиком, лицом в его сторону. Но батя не спит —  он кладёт руку на моё плечо, а потом гладит по голове, произнося при этом:

— Вот так и Коля прилёг здесь тогда ночью, помнишь? А потом и заснул...

— Я спать не хочу, просто спина устала, —  оправдываюсь я, стесняясь того, что он заметил мою слабость.

— Ну, лежи-лежи. Меня уже отпускает. Знаешь, сынок, такое чувство сейчас нахлынуло... Вот так бы и лежал рядом с тобой до бесконечности...

— А дела когда будешь делать? —  осторожно интересуюсь я.

— Какие ещё дела? —  спрашивает он своим обычным голосом.

— Ну, работа там, бизнес твой?

— Не твой, а теперь уже наш, —  поправляет он меня назидательным тоном, делая ударение на слове «наш».

Мне нравится это замечание, и я улыбаюсь, согласно кивая головой. Наш так наш. Ну, а если он действительно «наш», почему не задать ему один вопрос, который мучает меня уже несколько дней кряду? Я осторожно интересуюсь:

— Батя, хотел тебе один вопрос, можно?

— Спрашивай.

Собравшись с духом, я начинаю говорить, тщательно подбирая слова:

— Недавно подхожу к лестнице, чтобы спуститься в гостиную. Слышу внизу голоса. Там был ты и ещё этот, твой советник по безопасности. Кажется, его зовут Василий Степанович.

— Ну, и?.. —  нетерпеливо подгоняет меня батя.

— Ты извини, я не подслушивал, просто у меня слух хороший. Ты же знаешь?

— И что тебе послышалось, сынок? —  переспрашивает он всё тем же нетерпеливым тоном.

— Мне не «послышалось». Наоборот, я очень чётко услышал, как ты шёпотом говорил Васе, чтобы его люди втихую грохнули какого-то Меликяна, а его труп закопали в горах в каком-нибудь глухом месте.

Воцаряется непродолжительная пауза. Я напрягаюсь, ожидая ответной реакции. Эх, зря я рассказал ему об этом... Но теперь уже ничего не поделать. Да, наверное, я и не мог об этом не сказать... Меня всегда влекло к азартным играм. Помню, раньше часами мог наблюдать за игрой «в напёрсток», без труда разгадывая хитрости ведущего и удивляясь глупости доверчивых игроков. Я и в карты «под интерес» играл частенько: в «Очко», в «Секу», в «Буру»... В данном случае я тоже играю в азартную игру —  только ставка в ней намного выше, чем в картёжных баталиях на донецком рынке. Выиграл —  стал намного ближе к отцу, чем Колька; проиграл —  всякое может быть... А, как известно, кто не рискует, тот не пьёт шампанское...

Какая мудрая поговорка! Разве прыжок под джип —  это не ставка? Ещё какая ставка! Вот и получается, что я рискнул, а потом всю новогоднюю ночь пил «Дон Периньон»... Наверное, на тысячу долларов выпил, не меньше... А Колька —  гад, халявщик! Разок отличился, а теперь всю жизнь будет пользоваться плодами моего выигрыша.

Я успеваю основательно обдумать это, а батя всё молчит. Наконец, до меня доносится:

— Ах, вот ты о чем, а я-то думал!

Не услышав в его возгласе недовольных ноток, я окончательно смелею и сообщаю о других своих наблюдениях:

— А в другой раз я случайно услышал твой разговор по телефону: ты отдавал приказание Васе «мочить» директора «Петушка», потому что он тебя уже достал.

Батя начинает смеяться, но в его смехе мне слышится натянутая весёлость. Насмеявшись вволю, он вмиг серьёзнеет и произносит:

— Антоша, ты всё за чистую монету принимаешь. Сказано: ребёнок. Мы, бизнесмены, иногда выражаемся образно. В нашей среде принято выражаться неоднозначно: «труп», «замочил», «убрал». «Труп» —  это когда человек разорился. Знаешь такой термин «политический труп»? Это когда политик потерял доверие избирателей. В бизнесе говорят не «экономический труп», а просто «труп». «Замочил», «убрал», «закопал» —  означает разорить конкурента. Без конкуренции нет бизнеса. Законы бизнеса суровые, но справедливые. Когда подрастёшь, тебе тоже придётся заниматься бизнесом. Не обращай внимания на слова, оценивай поступки. Я что, по-твоему, похож на гангстера?

Выслушав это, я понимаю, что он лжёт: меня не обманешь. Во-первых, я вырос по соседству с криминалом, во-вторых, у меня хороший слух и ясное мышление. Одно из двух: или он считает меня не доросшим до своих тайн, или он мне не доверяет.

Я начинаю размышлять, как вести себя в этом тумане, который он напустил в ответ на мои вопросы. Есть два варианта: закосить под наивного дурачка, сделав вид, что я поверил в сказки относительно жаргона бизнесменов, или дать понять ему, что не такой уж я идиот, как он обо мне думает. После непродолжительного, но мучительного раздумья во мне побеждает азарт игрока. Надо довести эту партию до конца...

Обращаюсь к бате, стараясь говорить подчёркнуто доверительно:

— Извини, я не хотел тебя обидеть. Но я же имел право спросить?

Он верит в мою искренность и отвечает доброжелательно и снисходительно:

— Не извиняйся, сынок, я тебя понимаю. Правильно сделал, что спросил.

Как только батя заканчивает эту фразу, я кладу голову ему на грудь и обнимаю за плечи. Он лежит, не шелохнувшись, затаив дыхание. Впервые в своей сознательной жизни я по собственной инициативе обнимаю мужчину. Мною овладевает странное и противоречивое чувство. С одной стороны, я чувствую, что бате приятно, а с другой —  это прикосновение порождает во мне массу негативных ассоциаций. Боюсь, что в своём эксперименте я зашёл слишком далеко, но отступать уже поздно. Широкая батина ладонь ложится мне на спину, другой рукой он проводит по моей щеке. Он глубоко вздыхает, и я слышу его взволнованный шёпот:

— Я ждал этого момента, сынок. Понимаю, как тяжело тебе забыть своё прошлое, но всё равно поверь, что здесь ты в безопасности. Без твоего согласия я не дотронусь до тебя даже мизинцем левой руки. Временами мне очень хочется по-отцовски прижать тебя к груди, но я всё время боюсь сделать что-нибудь не так. Всё это пройдет, Антон: и у тебя, и у меня. Главное, ты ничего не бойся. Пока я жив, тебя никто не обидит...

Он продолжает говорить мне что-то о своей отцовской любви и о моем неминуемом выздоровлении, но я думаю совсем о другом. Что-то он не договаривает. В его словах чувствуется необъяснимое скрытое волнение, да и я нахожусь в напряжении... Кажется, я понял, в чём состоит взаимная неловкость момента: я делаю то, что мне совсем не хочется делать, а он говорит не то, что думает. Но в таком случае мой эксперимент не достиг своей цели. Пожалуй, настало время сделать решительный шаг навстречу моей цели. Я обращаюсь к нему:

— Ты тоже не бойся, батя. Если я узнаю о тебе что-то тайное, оно во мне и умрёт. Я не против того, чтобы Василий Степанович кого-то убивал по твоему приказу. Если это нужно для дела, я и сам убью, кого ты прикажешь. Хочешь, прямо сегодня убью? И ты будешь знать, что я уже повязан с тобой кровью. Могу исполнить любой твой приказ. Не сомневайся, я за тебя и умереть могу спокойно. А как иначе, когда ты столько деньжищ в меня вбухал?

Выпалив эту фразу, я замираю. Какую «наживку» я ему закинул! Я понимаю, что убивать мне никого не придётся, и даже допускаю, что он может очень сильно рассердиться за такие слова. Но зато я продемонстрировал ему свою собачью преданность. Возможно, он и обидится на такую дерзость. Ничего страшного! Обида быстро пройдёт, а вот то, что я помню добро и готов ради бати на всё, —  такое наверняка не забудется.

В подтверждение сказанному, я беру его руку, которой он только что гладил меня по голове, и целую её. Пусть почувствует, что я знаю своё место. Обычно руки целуют повелителям —  он и есть мой повелитель, а никакой не отец. Я вообще не знаю, что такое «отец». Мужчина, у которого ты живёшь, —  это или маньяк, или повелитель. Маньяк —  это Злой Хозяин, с которым нужно бороться до последнего, а если представится такая возможность, то и убить его не грех. Повелитель —  это Добрый Хозяин. Ну, уж, во всяком случае, не злой, которому можно и нужно повиноваться. Ничего постыдного в этом нет. Пусть дурачок Колька видит в нашем Хозяине отца. С моей головой всё в порядке, и меня не обманешь: он тратит на нас большие деньги, значит, ему что-то от нас нужно. Хорошо бы знать, что? Иначе настанет момент возвращать долги, а я, чего доброго, окажусь к этому не готов. Так, потихоньку я и выведаю у него, что он от нас ждёт. А в «сынков» и «папок» я не верю. Это сказки для убогих, вроде Кольки...

Я сажусь рядом с ним на колени и внимательно смотрю в глаза, излучая взглядом любовь и преданность. Батя тоже смотрит на меня молча и пристально. На душе у меня мерзко, но я понимаю, что через это нужно пройти. Немного унижений и позора в моём положении —  это неизбежная плата за последующую спокойную жизнь в своё удовольствие.

Наконец, батя прерывает затянувшееся молчание:

— Ты меня озадачил, сынок... Даже не знаю, что тебе и сказать...

Он снимает с шеи галстук и расстёгивает несколько пуговиц на рубашке. У него на груди я вижу изумительной красоты крестик, украшенный драгоценными камнями. Если такой продать, денег на полгода хватит, не меньше. Мой-то крестик попроще будет... Я протягиваю руку и осторожно глажу рельефную поверхность распятия. Батя, замерев, следит за моими движениями. Я вижу, что его лоб постепенно покрывается бисеринками пота, а левое веко начинает дрожать. Похоже, он чем-то взволнован. Неужели я ошибся и перегнул палку? Батя делает глубокий вдох, а на выдохе произносит:

— Ну, хорошо... Точнее, ничего хорошего...

Не пойму в чём дело, но на его лице читается необъяснимое страдание. Он вытирает ладонью пот со лба и после этого продолжает:

— Ты говоришь о своей готовности выполнить любой мой приказ?

— Да! —  отвечаю я с готовностью, исключающей любые сомнения в моей искренности, ведь я-то чувствую, что ничего такого сверхъестественного он от меня не потребует. Ещё раз смерив меня взглядом, он говорит:

— Никогда не клянись мне в верности и преданности, сынок. Это и есть мой приказ... Сейчас я его расшифрую. Мне неприятно слышать от тебя слова, подчёркивающие твою готовность исполнить любую мою просьбу в знак благодарности. Но я не виню тебя. Таков мир, откуда ты пришёл. Мир, в который ты попал, тоже не рай. Но в нём не требуется так откровенно себя продавать. Тебе нужно научиться уважать свою собственную личность, перестать оценивать её деньгами и с готовностью выполнить любую прихоть «хозяина». В этом мире у тебя всегда есть выбор: исполнить чужую просьбу или отказаться. Что выполнять, а чего делать не стоит —  решать тебе самому, исходя из твоих собственных предпочтений, а также из отношения к этому других людей. Я хочу, чтобы ты выполнял мои пожелания не в качестве оплаты за всё хорошее, а по велению собственной совести. Поверь, я не стану требовать от тебя того, что могло бы вызвать твоё неприятие или отвращение. Извини, Антон, но здесь не подвал. Наверное, ты этого ещё не понял... Прости, ради Бога...

Пока он растолковывает свой приказ, тщательно подбирая слова и бросая на меня взгляды, я мучительно пытаюсь понять, в чём же состояла моя ошибка? Мне кажется, она могла заключаться или в произнесённых словах, или в нелепом поцелуе его руки. В главном же я прав: нынешние радости жизни свалились на меня не просто так, поэтому рано или поздно счёт будет выставлен. Кто же поверит, что он действует по доброте душевной?

В завершение батиного нравоучения, меня начинает душить злость. Как же так? Я тут унижаюсь перед ним, руки целую, выражаю готовность служить преданным псом, а он меня носом, да в моё же дерьмо? И вообще, что у него за понятия? Как можно отказываться от таких предложений, какое сделал я? Существует нехитрый воровской закон: никогда не отвергать чужую присягу на верность. Не нравится —  выслушай и смолчи... Получается, батя меня в грош не ставит? Ну, и сказал бы об этом прямо! Вместо этого несёт какой-то бред... О какой совести он говорит? Сдурел, что ли? Надо же, выдал: «Здесь не подвал»... Эта фраза меня просто добила. Неужели этот старый козёл не понимает, что я свою совесть похоронил в подвале? Нет её у меня больше! И ничего у меня нет, кроме ума, хитрости и злости. Опыта, конечно, маловато... Опыт умом не компенсируешь... Но ничего, всё у меня будет... А сейчас ни в коем случае нельзя показывать ему свою обиду.

Взяв себя в руки, я отвечаю:

— Понятно. Больше никогда не буду говорить таких слов. Но я не обманываю: я действительно готов служить тебе, как собака...

Он обрывает меня посреди фразы:

— Я тебя тоже не обманываю, сынок, не обманывал и не буду обманывать. Мне многие служат с собачьей преданностью, но при этом не многие меня любят. Хочу, чтобы мы с тобой любили друг друга не «в обмен за что-то», а так, как в действительности любят друг друга отец и сын.

Опять он пытается меня уколоть... Ну, и скотина... Ненавижу!

.................................................

 1      3    4    5    6    7

Посмотри наше руководство по ремонту стиральных машин, выполни ремонт сам!

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com