ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Антон КЛЮШЕВ


Об авторе. Контакты

КРЕСТИК

 1      3    4    5    6    7

Сентябрь 2002 года, Сочи

«И сказал я в сердце своем: “праведного и нечестивого будет судить Бог; потому что время для всякой вещи и [суд] над всяким делом там"».

                                                   Экклезиаст 3:17

Несмотря на приближение осени, на курорте стоит по-настоящему летняя погода: солнечная и жаркая. Днём столбик термометра зашкаливает за тридцать, а прохлада опускается на город лишь с наступлением темноты. Мы с братом ходим на море только по утрам, пока пляжи пустынны и вода сравнительно чистая. Из дома выходим, когда ещё нет семи, а возвращаемся около девяти, к завтраку. Колька любит ловить рыбу с пирса недалеко от морвокзала, а я в это время ныряю с соседнего причала с маской и трубкой. Мне нравится изучать морское дно. К рыбалке я абсолютно равнодушен.

Не проходит и дня, чтобы мой подводный промысел не закончился какой-либо находкой. Что только не встретишь на дне морском! Неделю назад один паренёк, чуть постарше меня, нашёл золотые мужские часы, которые продолжали идти, пролежав под водой невесть сколько. Пожалуй, это была самая серьёзная находка, свидетелем которой я стал за всё время моего увлечения подводным промыслом.

Мне посчастливилось находить металлические деньги, кольца, цепочки, браслеты и ещё много чего интересного. Как попадают эти «сокровища» на дно? Да самыми разными путями. Монеты бросают в воду приезжие: примета у них такая, чтобы вернуться к морю на следующий год. Другие вещи люди попросту теряют во время купания или роняют за борт с кораблей.

* * *

Однажды я случайно нашёл на дне крестик. Ныряя, уже начал было подниматься наверх, как вдруг среди камней что-то блеснуло. Я развернулся и отчаянно устремился вниз. Сначала увидел только крестик, довольно крупный, потом и цепочку — золотые, судя по цвету. Чуть не задохнувшись, как пробка, вылетел на поверхность и сразу же принялся рассматривать свою находку. Первое, что бросилось в глаза, . искусно выполненная фигура Христа. Как сейчас помню: голова Иисуса повёрнута чуть вбок и смотрит Он куда-то вверх, а на лице Его читаются скорбь и страдание.

Дома с помощью лупы мне удаётся прочесть на тыльной стороне распятия странную надпись: «Так, не из праха выходит горе, и не из земли вырастает беда; но человек рождается на страдание, как искры, чтобы устремляться вверх».

Фраза завораживает. Я переписываю её на бумагу, затем перечитываю эти слова много раз, стараясь понять их тайный смысл. Что значит «не из праха выходит горе, и не из земли вырастает беда»? Значит ли это, что горе и беда имеют свою первопричину, заложенную в нас, и что за всё в этой жизни нужно платить? Скорее всего, именно это и хотел сказать автор текста. Мне становится интересно, откуда же эта фраза и каким контекстом она окружена?

После обеда я отправляюсь в нашу домашнюю библиотеку, где уже давно приметил полку с духовной литературой. Увы! Мои поиски не увенчиваются успехом. Перелистывая Библию в течение нескольких часов кряду, мне так и не удаётся найти странный текст. В итоге я откладываю Священное писание в сторону и начинаю размышлять над религиозным смыслом слова «страдание», как мне кажется, — ключевого слова этой фразы.

Пару раз в библиотечную комнату заглядывает Колька, но, видя мою отрешенность и занятость чтением, он не осмеливается меня тревожить.

Наконец, наступает вечер. Пожалуй, на сегодня хватит поисков и раздумий. Поправляя корешки книг на верхней полке, я слышу, как в библиотеку входит отец. Я стою спиной к двери, но узнаю его по шагам. Отец — умный мужик, может быть, он даст ответы на мои вопросы? Протянув ему листок с надписью, я спрашиваю:

— Батя, откуда эта странная фраза?

Он пожимает плечами:

— Откуда-то из Библии... Точнее не скажу: не такой уж я и знаток религии. А почему это тебя заинтересовало?

— Сегодня утром нашёл на дне моря крестик, на котором выгравирована эта мудрость. Дома начал думать над ней, примеривая к своей жизни. Вот ты скажи мне, что значит «человек рождается на страдание, как искры, чтобы устремляться вверх»?

Отец тяжело вздыхает, присаживается на стул рядом со мной и после небольшой паузы произносит:

— Занесло же тебя в философские дебри, сынок... Не стоит мучиться, забудь это всё. В страданиях нет смысла. Сами по себе они ничего не означают и ничего никому не гарантируют. Страдания Христа по-своему уникальны, но, даже проникшись их великим смыслом, ещё никто не испытывал анестезии от собственных болей и мук.

Я вдумываюсь в его слова. Конечно, он прав. Но только с одной стороны. Но есть ведь и другая сторона! Собравшись с мыслями, я отвечаю ему:

— Ты говоришь о физическом обезболивании, а я — о душевном.

— Теперь понятно... Я согласен с твоим термином «душевное обезболивание». Если религия тебе помогает, могу только порадоваться.

Размышляя о своём, я не очень внимательно слушаю его рассуждения о пользе религии. Он излагает очевидные истины, а они мне не интересны. Наконец, я выбираю удобный момент и задаю вопрос:

— Батя, а ты никогда не думал над тем, что силы зла в какие-то моменты могут быть гораздо гуманнее, чем сам Господь?

Я вижу, как он морщится от моих слов, после чего говорит:

— Может, не стоит, Антон? Внизу уже и стол к ужину накрыт...

Но меня трудно остановить:

— Я не понимаю Святого Писания, отец! Оно побуждает нас видеть совершенство Богочеловека, удивляться его правильности, безграничной мудрости, чистоте любви и при этом сознавать своё ничтожество, потому что ни один человек на Земле своими душевными качествами и близко не приблизился к Христу. Другое дело — человекобог! Своим примером он показывает, как просто и легко быть жестоким и злым: достаточно всего лишь захотеть. И никаких тебе мучений, никакой зависти по поводу недостижимой идиотской любви к ближнему.

Батя протягивает руку, стараясь остановить мою речь, и я слышу:

— Погоди, Антон. Я понимаю, что ты имеешь в виду. Скорее всего сейчас ты не сможешь понять эту истину, но пройдет время, и ты вспомнишь мои слова. Дай-ка, я отыщу тебе эту фразу в Евангелии...

Некоторое время он листает книгу, наконец, подчёркивает карандашом несколько строчек, и я читаю два отрывка:

«Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное» (1-е Кор.1:27). «Но [Господь] сказал мне: довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи. И потому я гораздо охотнее буду хвалиться своими немощами, чтобы обитала во мне сила Христова» (2-е Кор.12:9).

Понятно, что он хотел этим сказать, но ведь своей собственной жизнью отец противоречит этим истинам! Я отодвигаю Книгу в сторону:

— Батя, это всего лишь слова. Если бы сюда явился Христос и произнёс их сам, я бы, конечно, задумался. Но их произнес ты и тем самым уничтожил их внутреннюю силу. Прости, но ведь ты сам сделал себя человекобогом, а меня воспитываешь на примере Богочеловека! Как же так?

От отводит глаза в сторону, и я понимаю, что попал в точку. Значит, я прав! И, не останавливаясь, продолжаю:

— Ты же не святой, ведь так? И в отношении других людей, и в отношении меня — я уж молчу про Кольку... В то же самое время ты спрашиваешь меня о крещении и предлагаешь читать евангельские тексты. Как это понять?

Отец поворачивает ко мне лицо, и я вижу, что в его глазах блестят слезы. Он отвечает мне чужим, неестественно тихим и печальным голосом:

— Сынок, всю жизнь я лепил из себя сверхчеловека. Пять лет назад я, наконец, понял, что достиг в этом направлении практически всего, чего хотел. Дальнейший мой путь мог быть только одним . встать на путь бесконечного соревнования с самим собой. Ты не поверишь, сверхчеловек умер во мне в тот момент, когда я впервые заглянул в твои глаза. Помнишь, ты лежал на асфальте в луже крови, а я стоял на коленях рядом, разглядывая тебя в свете фар моего джипа, и на чём свет ругал последними словами? Тогда я проклинал тебя языком умирающего человекобога, но в глубине души молился о том, чтобы ты выжил и помог мне искупить грехи. В тот момент я ещё ничего о тебе не знал, Антон. Но я понял, что ты поможешь спасти мою душу от окончательного распада. Знаешь, до определённого возраста все дети святы, а несчастные дети . укоризненно святы. Я прочёл в твоих глазах эту укоризну, и человекобог оказался обречённым на ад ещё при жизни. Да-да! Не удивляйся! Нет ничего страшнее, чем по инерции, от бессилия продолжать грешить и одновременно мучиться совестью, глядя в твои глаза... Потом ты подрос, и святости в тебе поубавилось. А я так и не сумел истребить в себе проклятые пороки. С тех пор мы с тобой так и живём: ты — почти свят, я — не то чтобы безнадёжно грешен...

Мне становится неловко от этих признаний, и я начинаю оправдываться:

— Нашёл святого, батя. Даже и не припомню, какие из Божьих заповедей и когда я впервые нарушил. Не исповедовался, редко каялся... О какой святости ты говоришь?

— Об относительной, Антон. Мне не нужно знать о твоих невольных детских грехах. Достаточно того, что ты перевернул мою совесть, поставив её с головы на ноги. Никто не мог этого добиться, а ты смог. И я, грешник, с тех пор так и не знаю, радоваться мне этому или печалиться? Казалось бы, надо радоваться и надеяться на прощение Господа, но ведь я живу не в ладах с собой! Я, воспитанный на философии Ницше, достигший в этом плане многого и уже не умеющий жить по-другому, каждый день вынужден проклинать себя и свои поступки, соизмеряя их с твоими представлениями и совестью. Это же кошмар, Антон! Ты только вдумайся! Я живу не по своей, а по твоей совести! Но ведь установки твоей совести абсолютно не соответствуют заложенной внутри меня программе! И это ужасно, сынок... Но это мой прижизненный крест и нести его мне. Не мучайся этим... А надпись на крестике, найденном тобой на дне морском, она — о нас с тобой...

Некоторое время я думаю над его словами, потом отвечаю:

— Как у тебя всё сложно, батя... А у хозяина подвала наверняка никаких раздвоений личности не было...

Он горестно вздыхает:

— Если что и успокаивает меня, сынок, так это мои сложности... Всё мечтаю соорудить из них достойное покаяние.

— А если не успеешь?

— Тогда надежда на твои молитвы, Антон... Больше молиться за меня некому... Ну, что? Идём ужинать?

Сентябрь 1999 года, Сочи

«Не дозволяй устам твоим вводить в грех плоть твою, и не говори пред Ангелом [Божиим]: это — ошибка! Для чего тебе [делать], чтобы Бог прогневался на слово твое и разрушил дело рук твоих?»

                                             Экклезиаст 5:5

Вспоминаю свой первый ужин в этом доме после выписки из больницы...

После ознакомительной экскурсии по дому, которую проводит управляющая хозяйством Людмила Фёдоровна, мы спускаемся в столовую. Несмотря на все мои старания, я выгляжу папуасом, впервые попавшим на иноземный корабль. Но с особым волнением думаю о том, как бы не опозориться за столом. Вся надежда на книгу «Правила этикета», которую я штудировал вдоль и поперёк в последнюю неделю пребывания на больничной койке.

О чём я думаю, бродя по коридорам и комнатам? Разумеется, о своём будущем. Здесь рисуется такая перспектива, что дух захватывает! Начинать нужно с завоевания расположения дяди Вовы и этой толстозадой Людмилы. Ещё в больнице я принял твёрдое решение сделать это как можно скорее. Паршиво, что Колька чувствует себя самым настоящим фаворитом дяди Вовы. Понятное дело: он здесь уже давно, обвыкся... Но у него есть слабое место: он — неотёсанный дурак, а я — хитрый и умный. С моими-то способностями я легко стану любимчиком дяди Вовы и отодвину Кольку на второй план. Уж если мне в жизни обломилась такая удача, нужно держать её крепко. Зря я, что ли, страдал? Этот дом — моё личное завоевание. Я заплатил за него слезами и кровью. Не будь меня, хрен бы попал сюда Колька... Дядя Вова — это моя добыча... Я же помню, с каким вниманием он слушал мои рассказы о прошлой жизни, особенно о подвале... А чем Кольке гордиться? Воровским прошлым? Этим любой бродяга может похвастать... Но выжить после маньяка суждено не каждому... Может, мой случай вообще уникальный...

Что же получается? Сначала Колька совершил благородный поступок, а потом, благодаря ему, отхватил в жизни такой куш! И кому он должен быть благодарен? Конечно, мне! В результате всё его благородство оказалось перечёркнуто тем, что за него ему заплатили: я — своей кровью, а дядя Вова — уважением к моему прошлому. Поэтому Колькино положение в этом доме совершенно незаслуженно, и я могу себе позволить двигаться к цели без учёта его интересов.

Ничего, с сегодняшнего дня начну борьбу за место под солнцем. У дяди Вовы должен быть единственный любимчик, и им по праву должен стать я.

* * *

В центре гостиной находится большой овальный стол, за который запросто можно было бы усадить человек сорок. Мы располагаемся с к краю, поближе к двери на кухню. Во главе стола . Владимир Яковлевич, справа от него . Людмила, а слева, напротив неё, — мы. Колька занимает место рядом с дядей Вовой, демонстрируя своё старшинство и статус старожила.

На столе я вижу серебряное блюдо с осетром, украшенным белыми грибами и чёрной икрой. Вокруг — многочисленные гарниры, салаты, закуски и приправы.

Опасаясь сделать что-нибудь не так, я сижу, затаив дыхание, и наблюдаю за действиями других. Передо мной стоит огромная пустая тарелка, украшенная рисунками на темы Древней Греции. Людмила ухаживает за дядей Вовой: кладёт в его тарелку немного запечённого картофеля и совсем небольшой кусочек рыбы. Под её неодобрительные комментарии он наливает себе немного красного вина из красивой, расписной амфоры. Себе Людмила накладывает то же самое, после чего поливает рыбу белым соусом. Колька, ничуть не стесняясь, оттяпывает себе внушительный кусок осетра и накладывает целую гору икры. Такой порции мне хватило бы на весь день. Но на этом он не останавливается: вдобавок к рыбе и икре подкидывает себе несколько ложек креветочного салата и шпажку с запечёнными на углях картофелем и баклажанами.

Людмила неодобрительно наблюдает за этой вакханалией обжорства, но не комментирует Колькины манеры. Дядя Вова, напротив, с усмешкой рекомендует Кольке отведать ещё и пирога с белыми грибами. Мой наивный братец, вероятно, считает своим долгом веселить окружающих своим обжорством, поэтому он тут же отрезает себе внушительный ломтище пирога и с такой поспешностью тянет его к себе, что роняет часть начинки прямо на белоснежную скатерть, потешно извиняется, подбирает рассыпавшиеся грибы руками и тут же отправляет их в рот.

Понятное дело, Кольке нечем удивить дядю Вову — вот и остаётся строить из себя шута. Мне это только на руку. При таком его поведении мой звёздный час ещё впереди. На фоне его шутовства и безделья я буду скромным, трудолюбивым и уважительно относящимся к старшим. Нелегко будет найти общий язык с этой мегерой, но другого пути у меня нет. Похоже, она недолюбливает Кольку. Значит, нужно сделать так, чтобы она полюбила меня, — вот мой путь к успеху в этом доме. С моей интуицией и наблюдательностью несложно вычислить, что она любит, а что нет. Если она не любит обжорство, я буду сдержан в еде. Только бы не сорваться на какой-нибудь ерунде, ведь эта баба, на самом деле, не вызывает у меня никакой симпатии. Но она является правой рукой дяди Вовы, поэтому придётся перед ней прогибаться. Терпи, Антон... Делать нечего...

Дядя Вова обращается к Кольке:

— Коля, поухаживай за Антоном, что-то он совсем растерялся.

Опустив глаза, я спрашиваю:

— Владимир Яковлевич, разрешите мне прочесть молитву?

Дядя Вова удивлённо вскидывает брови:

— Разумеется... Буду рад... Это так трогательно...

Наблюдая за Людмилой, я ликую. Похоже, моя заготовка сработала! Я встаю с места, скрещиваю руки на груди и начинаю бубнить, стараясь не смотреть в сторону Кольки:

— Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении, отверзаеши Ты щедрую руку, Твою и исполняеши всякое животно благоволение... Аминь...

Осенив себя крестным знамением, я усаживаюсь за стол. Людмила спрашивает:

— Ты крещёный?

— Да, меня мама водила в Церковь ещё до войны... Потом в подвале маньяк сорвал с меня крестик, но Господь всё равно не оставил мои молитвы без внимания... А недавно Коля подарил мне новый крестик, вот смотрите...

Вынув из под майки распятие, я демонстрирую его Людмиле. Но она смотрит не на крестик, а мне в глаза, пытаясь найти в них разгадку такого странного поведения. Владимир Яковлевич гасит повисшую над столом неловкость:

— Ну, что ж... Можно приступить к еде. Коля, положи Антону рыбу.

Я подсказываю брату:

— Мне бы немного рыбы, совсем небольшой кусочек. Без гарнира. Я не голоден.

.................................................

 1      3    4    5    6    7

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com