Победитель конкурса «Зимний Дебют 2004-05» в номинации «Малая проза»
ВИЖУ СВЕТ
«На что дан свет человеку, которого путь закрыт, и которого Бог окружил мраком?»
(Иов, 2:23)
Январь 2004-го... После недельных блужданий в заснеженном высокогорье я и мой названный брат Лёшка, оба простуженные, голодные и измученные, наконец выходим к людям. Попутная машина привозит нас в посёлок Бзыбь, в один из брошенных во время грузино-абхазской войны домов, ныне занятый каким-то беглым русским мужиком...
Откинув полог тента, в спустившихся сумерках я вижу невысокий сетчатый забор, увитый вечнозелёным плющом, голые кроны деревьев и покатую крышу небольшого строения. У калитки исходит лаем дворовый пёс, в одном из окон горит тусклый свет. После третьего настойчивого сигнала в доме открывается дверь и из неё показывается сгорбленная фигура с бородатой физиономией, слегка подсвеченной огоньком папиросы.
Водитель, не выходя из кабины, вступает в переговоры с жильцом этого дома:
— Жорка, здорово!
— Здоров, начальник.
— Сегодня в горах подобрали двоих беглых малолеток. Говорят, через горы пришли, чуть ли не с Красной Поляны. Не верится, но меня их история не волнует. Хреново другое. Один из пацанов, что помладше, простыл сильно, огнём горит. Если что, мы их завтра в больницу свезём — сегодня поздно, да и горючее на исходе. К себе на ночь примешь?
— Можно... Отчего не принять? Веселее будет... Вот это они и есть? Ну что, пошли в дом, шпана!
Попрощавшись с нашими спасителями, мы идём вслед за хозяином по узкой, вымощенной диким камнем дорожке. Слабый свет, бьющий со стороны полуоткрытой двери, вырисовывает хозяйственные постройки в глубине двора, столбы виноградника и деревья. Широкое крыльцо облицовано тем же самым диким камнем, что и дорожка. Жора смотрится колоритно: безрукавная телогрейка на голое тело, спортивные брюки с обвислыми коленями и резиновые калоши. Подойдя к крыльцу, он смачно выплёвывает в кусты докуренную папиросу и тут же начинает истошно кашлять. Его кашель подхватывает Лёшка, и мне начинает казаться, что я попал в туберкулёзный санаторий.
В доме жарко. Потрескивают дрова, гудит печка. Освещение слабенькое. Пахнет едой, табаком и давно нестиранным бельём.
Оказавшись в комнате, я с любопытством разглядываю хозяина жилища. Перед нами мужичонка неопределённого возраста, ростом чуть выше меня, худющий и жутко сутулый. Черты лица угадываются с трудом: опухшая физиономия сильно заросла щетиной. Щека и верхняя губа изуродованы шрамом, второй шрам проходит по шее, третий — по животу. Повидал человек жизнь... Кисти рук, шею и грудь хозяина украшают причудливые татуировки. Жорка давно не стрижен и, судя по всколоченным и слипшимся волосам, забыл, когда мыл голову. Такого увидишь на улице и сразу поймёшь: бомж азиатского происхождения. Таким обманчивым может быть первое впечатление. На самом деле, человек имеет вполне определённое место жительства, а восточный прищур глаз объясняется опухлостью физиономии, часто встречающейся у пьющих мужиков...
Не глядя на нас, Жора скороговоркой объясняет нехитрые правила поведения в доме:
— Шкалики можно не снимать, костылям дубрано снизу, лепиху в секции снимете. Там — помойка, жеванину мутить в помойке, а хавать в секции. Боржом такой: дохнуть тут будете, на тех нарах, мои нары в помойке. Трухлёк на броде, можно в парашу у робота, мне на брод в падлу чапать.
Лёшка толкает меня в бок и с некоторым испугом спрашивает:
— А чего это мы дохнуть будем? Ни черта не понял, переведёшь?
Этот язык знаком мне с раннего детства. При каждом удобном случае я всегда с интересом пополнял свой словарный запас тюремной фени, поэтому без труда перевожу сказанное:
— Он говорит, что разуваться не следует, ногам будет холодно, а верхнюю одежду можно снять в комнате. В том конце коридора расположена кухня, там готовится еда, а кушать можно в комнате. Размещение такое: мы с тобой спим на диване в этой комнате, Жора — на кухне. В туалет можно ходить на улицу, а можно в ведро у двери. Лично ему не нравится выходить по ночам на улицу.
Лёшка удивлённо смотрит на меня, а я переспрашиваю у хозяина:
— Правильно перевёл?
Он неспешно прикуривает папиросу и глубокомысленно изрекает:
— Вор ворует, фраер пашет...
Мы раздеваемся и складываем свои вещи около раскладного дивана, на котором нам предстоит спать. Диван застелен лоскутным одеялом, примятая подушка покрыта грязной наволочкой. Ещё одно одеяло сбито в сторону: видно, что перед нашим появлением здесь отдыхал хозяин.
Я интересуюсь:
— Жор, а как бы нам помыться немного с дороги? Уже неделю в бане не были, воняем, как задрыги болотные...
Хмыкнув, он ведёт нас на кухню, где на печи стоит огромная бадья с горячей водой. Швырнув окурок в печь, он даёт нам очередные указания:
— Вокзал мастырьте прямо тут. Берёте шайку — в ней и мойтесь. Тряпки буцкаете в шайке. Вот мыло, полотенце. Одного вам хватит. И чтоб марафет на помойке навели в конце...
Лёшка недоумённо переспрашивает:
— Зачем на помойке марафет?
Жора презрительно усмехается и цедит сквозь зубы:
— Ну, ты чисто «Алёша»... Тебе же русским языком объяснили, братан: помойка — это кухня!
Мой наивный спутник с готовностью соглашается:
— Понятно... А вообще-то, я и есть Алексей, Лёша...
В ответ Жора начинает громко смеяться, в результате его начинает давить кашель и он уходит в комнату. Лёшка вопросительно смотрит на меня, а я перевожу:
— На зоне «Алёша» — это дурачок, олигофрен... Не в обиду будь сказано, конечно...
Мы дружно смеёмся и с шуточками и прибаутками начинаем раздеваться перед долгожданной помывкой...
...Смывая с Лёшки остатки мыльной пены, я интересуюсь:
— Жор, есть что накинуть? Мы бы шмотки свои постирали...
Из комнаты доносится громкая музыка — хозяин смотрит по телевизору концерт. Я выкрикиваю вопрос погромче. Наконец, он шаркает по коридору и приносит нам пару комплектов несуразно большого и неглаженного белья.
Бросив вещи на табуретку, он бурчит себе под нос:
— Дубаря хватите, теплицей накроетесь, пока хавать будем. Тряпки тут вешайте, у печки, к утру всё высохнет...
Произнося эти слова, он с любопытством смотрит на мою голую спину. Интересуется:
— Небось, на малолетке?
Я отвечаю:
— Нет, на воле... Шакал один на Украине постарался, когда ещё пацаном был... С малолеткой не знаком: мы с Лёхой не с зоны когти рвали, а от ментов.
Он понимающе кивает головой и многозначительно произносит:
— Менты — мои кенты... Они, суки, мне помарок нарисовали на долгую память... Говоришь, на Украине? Я тоже оттуда родом...
Ещё раз пристально оглядев наши голые фигуры, Жора удаляется смотреть телевизор. Мне кажется где-то я с ним уже встречался. Только вот где — не могу припомнить... Может, в Сочи? Жора, Жора... — это имя не говорит мне ни о чём...
Вытершись видавшим виды полотенцем, Лёшка облачается в семейные трусы огромного размера, надевает майку, больше похожую на женский сарафан, шерстяные носки домашней вязки и уходит в комнату. Я начинаю стирать наши вещи...
Из комнаты раздаётся голос скрипучий голос хозяина:
— Старшой, тебя звать-то как?
— Антон.
— Антон? Ну ладно... Слушай, Антон, чачи бухнём за встречу? Я сгоняю к соседям... Пузырь ваксы двадцать рублей стоит, а кайфа на все сто... Чего молчишь? Так я иду?
— Давай, держи деньги, мы с Лёхой проставляем... Только Лёхе не давай, ему нельзя: у него обострение гепатита...
— Клёво! Нам больше останется...
...Жорка возвращается минут через десять, довольно размахивая бутылкой:
— Банки с хвостиком приехали!
Я интересуюсь:
— «Банку» вижу, а что у нас будет на столе в качестве «хвостиков»? Мы с Лёхой со вчерашнего вечера не жрали.
Жора успокаивает:
— Не мечи икру, фраерок! Жеванина имеется. Зекай сюда...
С этими словами он достаёт из выключенного холодильника лепёшку лаваша, увесистый кусок сыра, несколько головок лука, зелень и початую пачку соли.
Лёшка спрашивает:
— А зачем в холодильнике хранишь? Он же выключен...
Хмыкнув, Жора подмигивает мне:
— Пацан — тормоз. Шевели рогами, плашкетик! А мыши?
Глядя на нехитрый ужин, я произношу:
— Эх, Лёшка, зря мы собачатину выбросили, похоже, сегодня у нас постный ужин.
Хозяин ухмыляется, обнажив остатки гнилых зубов:
— Гуляш хавали? Знаем, знаем... У нас с малолетки один борзый когти рвал к своей барухе, так он с собой лошка прицепом взял, из обиженных. Лошок пальцы веером раскинул, сопли пузырями пустил, типа прётся, что его сам Чуб уважает. Пацаны, которые с понятками, лыбятся: Чуб за просто так с собой обиженного не потянет. Сперва опустит для порядка, потом на гуляш оформит, когда пузо к спине прилипнет... Так и срослось... Через месяц Чуба захомутали, сидел в камышах под Азовом, его со стрекозы на раз увидели. Потом нашли лошка: с костылей фарш обрезан до костей, Чуб успел три кила гуляша смолотить... А пса на гуляш — это толково, уважаю...
Лёшка со знанием дела отвечает:
— Слышал про такое... Пацаны в детском доме рассказывали.
Хитровато прищурившись, Жорка предлагает мне, гоняя папироску из угла в угол рта:
— Начальник, гони бабло, бацилла будет!
Я затрудняюсь с переводом, приходится переспросить:
— Что ещё за бацилла?
Жора слегка хлопает меня ладонью по лбу и снисходительно поясняет:
— Бацилла — это мясо, неуч! Хошь, болобоса принесу? Колбасы, в общем... Полтинник делов — и хавчик в норме.
Без колебаний протягиваю ему пятидесятирублёвую бумажку. Он забирает деньги и тут же выдвигает новую инициативу:
— Надо бы сразу вторую взять... И курева хорошо бы зацепить: божьей травки. Я больной человек — без травки помру...
С сожалением протягиваю ещё один полтинник и прошу заодно прихватить пачку «Кэмэла».
Как только наш беспокойный хозяин скрывается за порогом, я обращаюсь к Лёшке:
— Лёха, пожалуй, я расслаблюсь немного. Тебе выпивать не стоит. Понял?
Копируя интонацию Жоры, он соглашается:
— Нема базара, фраерок... В натуре!
Из его уст блатной жаргон звучит нелепо, если не сказать, карикатурно. Ясно, что он всего лишь пародирует Жору, но усталость не позволяет мне оценить его дурачество по достоинству — оно вызывает только раздражение:
— Хотел меня удивить? Ни хрена не вышло! Вот бы у меня челюсть отвисла, если бы ты выдал что-нибудь... на латыни! Но на такое у тебя мозгов не хватит! А по фене любой дурак сможет...
Лёшка смотрит на меня широко открытыми глазами и отвечает с обидой в голосе:
— Эй, ты чо? Вроде и не пил пока...
Раздражение вмиг улетучивается, и я отвечаю примирительным тоном:
Мне становится вдвойне неловко — к невыветрившейся ещё досаде за допущенный срыв добавляется чувство стыда за проявленную слабость. Я меняю тон на менторский:
— А теперь слушай внимательно! На колбасу особо не налегай, лучше ешь сыр. Для печени это в самый раз! Можно хавать хлеб, зелень, а от лука и мяса воздержись. Усёк? Теперь о режиме... Как поешь — сразу в койку и спать! На меня не обращай внимания. Сегодня напьюсь, завтра буду в порядке — это мой старый, испытанный способ снятия стресса. Наркоту шмалять не буду: я с этим завязал. Всё ясно?
— Как скажешь... Хотя я бы тоже выпил...
— Тебе нельзя. Слушай меня, и всё будет тип-топ!
Немного помолчав Лёшка осторожно интересуется:
— Антон, а ты можешь говорить по-латински?
Этот вопрос, а самое главное тон, которым он был задан, окончательно развеивают во мне дурное настроение:
— А то! Вот, к примеру: «in vino veritas»... Правда, это — единственное, что я знаю.
— Переведи!
— Ну... по-русски это будет звучать примерно так: «с утра не выпил — день пропал».
