ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Антон КЛЮШЕВ


Об авторе. Контакты

ВИЖУ СВЕТ

................................

Наконец-то мы едим нормальную пищу. Мне кажется, нет ничего вкуснее, чем колбаса с сыром и зеленью, вложенные внутрь лаваша, приготовленного в домашней печи. Бутерброды ловко сооружает для нас сноровистый Жора. Позабыв о моих наставлениях, Лёшка за обе щёки уплетает домашнюю колбасу, обильно приправленную чесноком. После третьего бутерброда я его осаживаю, напоминая о возможных последствиях. Вздохнув, он тушит сигарету в банке из-под только что съеденной трески, допивает чай и уходит на боковую.

После первых ста грамм меня прилично «цепляет», должно быть, с голодухи и с усталости. Я понимаю, что взятый Жорой темп мне не выдержать, и, по мере возможности, стараюсь не допивать налитое до дна, тем более, что ничего омерзительнее этой чачи мне в жизни пить не приходилось...

...Захмелевший хозяин затягивает заунывную тюремную балладу о разлуке с любимой. Я снимаю с гвоздика уже давно запримеченную мною гитару и начинаю ему подыгрывать. Получается не очень: рваный ритм Жоркиного пения и полное отсутствие у него слуха никак не могут скраситься моим музыкальным сопровождением. Да и гитара, мягко говоря, поганенькая...

Допев до конца, Жора прикладывается к стакану. Пользуясь случаем, я пропускаю очередной тост и затягиваю песню, тоскливей которой в моём понимании ничего нет:

 

«Где ты, юность моя? Где пора золотая?

Скучно, грустно, виски серебрит седина.

А в глазах огонёк чуть блестит, догорая.

И в руках всё по-прежнему рюмка вина».

 

Мой собутыльник дожёвывает бутерброд и начинает не в такт и не в тему мне подпевать:

 

«Много горя и бед мне на долю досталось

В диких дебрях, в горах, на земле, под землёй.

И повсюду судьба надо мною смеялась,

Украшая виски роковой сединой».

 

После того, как на гитаре рвётся вторая струна, я откладываю инструмент в сторону:

— Гитарка — дрянь, Жорик... А я не Паганини, чтобы лабать на четырёх струнах...

Пока я налегаю на колбасу, Жорка в очередной раз наливает себе сто грамм мутной, мерзко пахнущей чачи, чокается с моим стаканом, стоящим на середине стола, и говорит, по-пьяному растягивая слова:

— Фраерок, давай бухнём с тобой за марух наших! У меня их столько было... Ты ещё щегол пестрозадый, не рюхаешь, что такое козырная шмара по жизни... Шмара — это всё... Понял? Чё лыбишься, как параша? Жора беспонтово хлебалом щёлкать не станет. На раз говорю! Верка-соска у меня была, это — раз! Идём дальше: жила со мной одна бановая бикса, забыл погоняло её... Ну, не важно, короче, это — два! Ещё эта была, Юлька... Шалава... Дешёвка... Это — три! Ритка-воровайка была, с ней в Таганроге спал на одной блатхате... Это — четыре! Домашнячка была, Оленька... Это — пять? Кажись, абзац... Если не считать Томки-покойницы... Это — шесть? Да какой там, шесть? Томка — первая среди всех, понял, фраерок? И самая лучшая... Мы с ней такое вынесли! Да, что там... Тебе не понять... Томка в Хохляндии померла, давно уже...

При упоминании о Томке меня передёргивает. Неужели это он? Я пристально вглядываюсь в его лицо, пытаясь узнать в нём черты того самого Юрки, с которым пережил страшную зиму в замёрзшем цеху на окраине Донецка... За этой бородой и шрамами ни черта не разглядишь, но я уверен, что никакой он не Жора...

— Юр, я узнал тебя... Завод в Донецке помнишь? Зима, холода, комната-каптёрка с металлической лестницей у входа, пацаны, пацанки. Как умирали зимой от холода, помнишь? Как трупы жгли, а потом этим огнём грелись, неужели забыл? Нас ещё к весне трое осталось: ты, Томка и я...

Он ставит стакан на стол, так и не выпив за своих марух. Я наблюдаю, как дрожат его руки, нащупывающие папиросу через рваный уголок пачки, замечаю, как хочется ему спрятать вмиг повлажневшие глаза, и вижу, что он страшно стесняется дать волю нахлынувшим чувствам.

Стараясь снять повисшую в воздухе неловкость, я предлагаю выпить:

— Давай, за Томку... Царство ей небесное...

Мы выпиваем до дна, Юрка закуривает и начинает быстро и бессвязно говорить:

— Не узнал тебя, братан. Получается, жив? Надо же! Я думал, после такого долго не вытянешь... Ничего, значит, долго жить будешь... А Томка моя следующей зимой померла. Прикинь, ту зиму пережила, ребятёнка выносила, а в следующую, тёплую зиму, не выдержала... Непруха... Роды у неё опять были... Сам принимал, как и в тот раз. Хлопчик родился, нормальный такой, крупный... А Томка так и не поднялась потом... В Ялте дело было... Ты в Ялте был? Ага, понял... Короче, прикинь: хворает баба, молока нет, кормить малого нечем... Снёс его в детскую поликлинику, на стул положил в коридоре, очередным говорю, что сейчас вернусь, а сам ушёл... Насовсем ушёл... А хлопчика оставил... Так до сих пор и не знаю, что с ним, столько лет уже прошло... Вернулся к Томке, у неё жар, еле языком ворочает... Мы в санатории каком-то пустом жили... Холодно... Может, простыла... А может, заражение у неё случилось после родов... Короче, через пару дней и отмучалась... Я прибрал её, как полагается... Всё честь по чести... Чтобы перед людьми не стыдно было... И ушёл... Давай, выпьем? Так-то, вот... Ты на меня не смотри такими глазами, я ментам потом позвонил, рассказал, где она лежит... А сам слинял... Как крыса позорная... Хлопчика кинул... Жинку мёртвую земле не предал... Так оно всё и пошло потом... Давай, братан, за тебя...

Я выпиваю очередные сто грамм, не сводя глаз с этого бедолаги. Чувствуется, что он не в своей тарелке. Даже по фене перестал ботать... Одним глотком опрокинув стакан чачи, Юрка прикуривает папиросу и начинает сосредоточенно ковырять ногтем запястье руки, на котором изображён фрагмент колючей проволоки.

Осторожно подбирая слова, я сообщаю ему, как мне кажется, очень важную и печальную для него новость:

— Юр, а вашего первого сыночка я не смог спасти. Молока достал, кое-как напоил... Сели в автобус, а через пару остановок гляжу: малыш умер. Но я похоронил его по-людски: молитву прочёл и даже помянул... Ты прости, что так вышло... Глупый был, малой ещё, плашкет, как ты называешь...

Он отрывает осоловевший взгляд от своей руки, прищуривается и отвечает мне, зло и с обидой:

— Что ты такое гонишь, фраер? Это ты мне буровишь по-чёрному? Первый у нас мёртвым родился! Понял? Я что ли не знаю, как проходили роды? Ты всё понял? Юрке не надо жать фуфло! Усёк? Пацан родился дубарём!!!

Я понимаю этот проснувшийся инстинкт уголовника. Человек не хочет идти на Страшный Суд с такими грехами. Та история уже давно вычеркнута им из памяти, скорее всего, он даже себе побоится признаться в содеянном. Может, никуда он и не носил своего второго сына? Сожгли, как и планировали поступить со своим первенцем, или утопили, как щенка... Ладно, Бог ему судья...

На всякий случай соглашаюсь и спешу сменить тему разговора:

— Да-да, прости... Я по пьяни спутал... Сел-то за что?

Он тут же оживляется и возвращается к своей привычной фене:

— Понты колотил на раз... В Таганроге дело было... Сели с пацанами шпилять в стос, был там такой кент залетный, Хлыст... Косил под блатного на раз. Дешёвый маклер оказался: смотрю, у него весь бой меченый. Я ему: «Ты, что, фраерок, меня за лоха держишь?» Он мне в ответ: «Следи за метлой». А я чего? Понты — тоже деньги. Говорю: «Я босяк крученый, маклера на раз вижу, меня дешёвыми примочками беспонту разводить, играй со своей бабушкой». Он, козёл, мне в ответ: «Гнилой зехер, типа, зырь налево, пацаны пришли». Думал, я отвернусь, а он меня шкряблом помоет...

Понятно, какой же рассказ о криминале да без фени? Слово «шкрябло» оказывается для меня незнакомым, и я перебиваю рассказчика:

— «Шкрябло» — это что?

— Бритва... Ага, значит, я ему горбатого леплю: «Ваши не пляшут...» — а сам в шкары и за блудку...

— Это что ещё?

— Ну, типа, нож из штанов достаю... Шкрябло против блудки не катит, да он и шкряблом-то не умел трудиться... Короче, пустил ему красную юшку, так весь меченый бой ещё раз и пометил... Потом кто-то из пацанов ментам стуканул... Повязали в парке, где мы как раз с Оленькой тоником заправлялись... А там и божью травку в кармане нашли... Ну, и пошло: портной, сука, много чего нарыл... Потом — экзамен и малолетка, этап в Азов...

Мы выпиваем по маленькой, и я чувствую, что ещё немного — и буду «готов». Подхожу к кровати: Лёшка, вроде, спит... Или делает вид, что спит... Нет, скорее всего спит. Выключаю телевизор, громко транслирующий какую-то праздничную муру, и нетвёрдой походкой возвращаюсь к столу. Юрка наполняет стаканы по новой. Хитро щурясь, спрашивает:

— Дырку хочешь? Ну, это... Короче, биксу, бабу? Пока плашкетик твой спит, можем сгонять. Недалеко живёт клёвая тёлка, она в больнице пашет... Честная давалка... Она и двоим даст... С нас банки-хвостики — и все дела... К утру отоваришься, пацаном станешь...

Я отрезаю себе кусок колбасы, присаливаю сверху половинку луковицы и отвечаю, стараясь казаться пьянее, чем есть на самом деле:

— Не, Юрчик. Я лука нажрался — не могу дышать на даму таким перегаром...

В подтверждение тут же начинаю с аппетитом грызть луковицу. Юрка с неподдельным удивлением на лице произносит:

— Что за кипиш на болоте, что за шухер на бану? Нинка понты не клеит, правильным пацанам в хлебало не смотрит: это наша волчица, опытная воровайка. Год как с зоны вылупилась, две ходки имела. Тут сейчас много наших осело. А чего? Мандаринов на всех хватит, и порядки тут правильные. Носороги с Грузии попрут, так мы и воевать пойдём... Будет Юрок лентой перепоясанный, хе-хе... Так что, идём?

— Нет, Юрка... Перепил я сегодня. Мне бы сейчас покемарить немного, куда там трахаться? Ты мне сейчас хоть Бритни Спирс приведи, а у меня так ничего и не шевельнётся. Давай так: или ещё выпьем, или я спать лягу... Ты ж не забывай, сколько мы с Лёхой перед этим протопали.

Юрка берёт со стола бутылку с остатками чачи и начинает изучать её содержимое с тупым напряжением на лице. Поболтав содержимое, он разливает остатки по стаканам и предлагает тост:

— Забыл, как тебя звать... Антон? Ага, Антон, давай за тебя, братан! Только до дна...

Стакан на три четверти наполнен зловонным пойлом. Стараясь поменьше вдыхать сивушные испарения, я залпом выпиваю эту пакость, не особо расстраиваясь пролитому мимо рта. Запиваю холодным чаем и только после этого делаю глубокий вдох. Вот теперь, сдаётся мне, я уж точно «выпаду в осадок». Дожевав вторую половинку луковицы, интересуюсь:

— Юрок, а чего с малолетки рванул?

Он заканчивает набивать папиросную гильзу анашой, аккуратно закручивает кончик, «натягивает шкурку», вставляет папиросу в уголок рта и аккуратно её раскуривает, сведя зрачки в сторону огонька. Сделав глубокую затяжку, прикрывает глаза от удовольствия, выпускает дым в сторону потолка и только после этого начинает говорить:

— Малолетка, братан, это тебе не Сочи в бархатный сезон. Я много чего повидал, хотя гимназию не кончал... А как попал в спецприемнике на прописку, так и понял, что жизни ещё не видел. Народ там мурый чалится: кто по молодости залетел, тот считает себя обиженным жизнью. Много просто вольтанутых... В спецприемнике меня встретили настоящие звери, короче, оторвались по мою душу дальше некуда. Знаешь, что такое отбивная? Вот таким я и стал к утру... А в колонии у нас борзые рулили, их начальство любит... У них общак, чифир, трава, бухло каждый день... А я кто? Короче, начал я на зоне обиженным, думал, до блатного дорасти. Но не срослось... Вроде всё шло клёво, меня пригрел один землячок из блатных, пошёл спокойняк. Потом землячок откинулся — масть сменилась, и я опять ушёл к обиженным... Ты только не подумай, я опущенным не был... У меня даже был один «ручной» чмо из опущенных. Он мне тряпки стирал... Я и бил его не раз... А что? Положено так... Масть у него такая...

Не переставая думать о своём в течение всего этого монолога, я перебиваю:

— Юр! Ты спрашивал меня, что случилось со спиной? Я тебе сказал, что шакал один постарался. Это там же, в Донецке было... Угостил пивом, клофелина набодяжил — и я в отключке. Привёз к себе на дачу, запер в подвале, и понеслось... Издевался, падла, опыты медицинские ставил, ну, и... Трахал. По твоим понятиям, я — опущенный. Так или не так?

Он долго смотрит на меня немигающим взором. Я тоже смотрю на него, не в силах предугадать возможную реакцию. Вижу его расширенные наркотиками зрачки, слезящиеся глаза, слегка дёргающуюся щёку. Наконец, словно и не слыша моего вопроса, он произносит:

— Так ты хотел узнать, чего я встал на лыжи? Отвечаю. Играли в «американку». Проиграл одному борзому, Амбалу, своего опущенного, Славку. По понятиям варианта два: или пустить Славке красную юшку, или меня на четыре кости блатные поставят. Я отсрочку на трое суток взял, типа, Пасха, грех... На второй день и свершилось: весна, зелёный прокурор...

— Зелёный прокурор — это побег, что ли?

— Ага, он самый, как ещё говорят «Обрыв Петрович». Масти особой не было, поймали бы — хана. Одной девочкой на зоне больше бы стало.

Я вторично интересуюсь:

— Юрок, а я считаюсь опущенным?

Он поднимается с места, попутно валя бутылки со стола, и произносит, на сей раз глядя куда-то в сторону двери:

— Опущенный, не опущенный... Тут это всё не катит. Короче, так: не кипишись, плашкет, мыло жрать не стану.

— А мыло тут при чём?

— Традиция такая у нас в колонии была: если пацаны не в понятках, что базарят с опущенным, то все жрут мыло. Типа, очищение такое... Ладно, плашкет, погнали с тобой за пивом сходим в ларёк у автостанции. Угощаешь?

— Погнали... Только в чём я пойду? Шмотки-то постираны...

— Ветошь найдём... Малость покоцанная, но здесь не магазин, нулёвого не держим...

 

...Уже под утро, вдребезги пьяный, я отправляюсь спать. С трудом стаскиваю с себя одежду и швыряю на грязный пол. Меня мутит, но я надеюсь, что смогу быстро заснуть. Куда там! Как только я укладываюсь на диван, тут же просыпается Лёшка:

— Антон, ты что толкаешься?

— Извини, братан... Напился...

— Ага, я чувствую... Ничего, бывает...

Как только я закрываю глаза, меня начинает «вращать», как на карусели... Чувствуя, что к горлу подкрадывается тошнота, я вскакиваю с кровати, бесцеремонно отбросив одеяло в сторону. Лёшка вновь вынужден поднять голову с подушки:

— Ты куда?

— Пойду во двор, Лёха... Хреново мне...

— Я с тобой.

— Лежи, что я сам не управлюсь?

— Нет, я пойду!

...За окном сереет небо. По стёклам лупит дождь, издалека слышится мычанье коров и автомобильные гудки. С кухни доносится богатырский Юркин храп. Воняет перегаром, печной золой и остатками еды... Зарывшись лицом в подушку, я с удивлением ощущаю, что в моей душе постепенно рассеивается ещё недавно царивший там сумрак. Непонятно: с чего бы? Радоваться-то вроде нечему: впереди — полная неизвестность... Откуда этот странный свет? После нескольких безуспешных попыток осмыслить его происхождение, так и не разобравшись в своих ощущениях, я начинаю засыпать...

Стр. 1

Об авторе«Параллельный мир» — «Вижу свет» — «Крестик»

«Госпиталь» — в Е-книге «Антон Клюшев». Формат PDF, 1200 Кб.

«Антон Клюшев». Формат PDF, 1200 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Зимний дебют 2004-05». Е-сборник в формате PDF в виде zip-архива. Объем 980 Кб

Загрузить!

Всего загрузок:

Каменные камины http://www.izrazcy.ru и печи.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com