ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Антон КЛЮШЕВ


Об авторе. Контакты

ГЛАВА 2

 1    2    3    4    5    6    7    8

............................................................

Хотя, конечно, не совсем на мои — на добытые мною. «Ну и хрена ли с того, что всё это краденое? Вон в этой истории Господь за просто так позволил Сатане убить детей Ивана, всех его слуг, дал умереть его жене... Потом, правда, всё вернулось, но сколько мужику пришлось мучиться? Какого рожна? А чтобы знал: стянул когда-то у мамки гнилое яблоко, а потом за это твоим же детям кишки и выпустят! Вот об этом-то я и хотел рассказать Яшке... Мы-то с ним, небось, не только яблоки тырили? Чего после этого стесняться красть у Михеича? Одним грехом больше, одним меньше... Безгрешных нет, и все мы ходим под Богом... Дурак Яшка, не понимает этого... Но теперь уже и не поймёт... Уйду я от него»...

Меня душит обида, но я заставляю себя не думать об этом. Сейчас важнее другое: куда идти? «Надо двинуть через лес. На этой стороне Кот меня искать не будет. Ой! Чуть не забыл! А деньги? Придётся за ними вернуться... Только бы Яшка не увязался... Пусть остаётся один-одинёшенек. Чую, никогда у него не будет брата. А у меня будет! И не открою я ему тайну этой сказки — пусть так и считает, что Бог карает только грешников»...

Допив остатки газировки, я направляюсь к берегу. Уже давно наступила ночь, но и в тусклом свете луны, пробивающимся из-за невесть откуда набежавших облаков, поверхность воды просматривается аж до того берега. Брод где-то здесь... Яшка не двигается с места, молча наблюдая за мной. И только в тот момент, когда я начинаю раздеваться, он насмешливо произносит:

— Хочеш пидскажу тоби, як закинчилася ця казка? Зъявився Бог и говорить: «От, що я скажу, Ванько. Гришити — це не найгирше, гирше Бога не шанувати. Якщо в тебе немае гриха, це тильки Мий испит. Послав я тоби лихо, а ти, дурень, роздумкуеш, за що? А треба не роздумкувати, а приймати вид Мене и гарне, и погане. Якщо роздумкуеш, значить, ти мене не шануешь, як заведено. Краще б ти гришив!» (Хочешь подскажу тебе, как закончилась эта сказка? Явился Бог и говорит: «Вот, что я скажу, Ванька. Грешить — это не самое поганое, хуже Бога не чтить. Если у тебя нет греха, это только Моё испытание. Послал я тебе беду, а ты, дурак, гадаешь, за что? А надо не гадать, а принимать от Меня и хорошее, и плохое. Если гадаешь, значит, ты меня не чтишь, как положено. Лучше бы ты грешил!)

От удивления у меня отвисает челюсть:

— Вот гад! Ты знал эту сказку?!

— Ага, знав. Мени еврей в Одеси розповидав. Вин гришив и Бога шанував, хоча народився вид Иуди. (Ага, знал. Мне еврей в Одессе рассказывал. Он грешил и Бога чтил, хотя родился от Иуды. — укр.)

Смотав одежду в узелок, я говорю:

— Схожу на свалку. Надо вернуть Михеичу деньги.

Яшка хмыкает:

— Ти йому ще сало поверни. (Ты ему ещё сало верни. — укр.)

— Пошёл ты... В твой табор не пойду, можешь меня не ждать.

С этими словами вступаю в прибрежную глинистую жижу. Сзади слышится:

— Ти що, сдурел? Чекай, я з тобою! (Ты что, сдурел? Погоди, я с тобой! — укр.)

— Сказал: отвали! Хочешь опять получить по жбану?

Я прибавляю шагу, хотя идти по колено в грязи не очень удобно. Слышу топот его башмаков: это он сбегает к воде. «Ничего, пока разденется и разуется, я далеко уйду».

Яшка и не думает раздеваться-разуваться. Звонко шлёпая по воде башмаками, нещадно матерясь, он пытается меня догнать. Оборачиваюсь:

— Подойдёшь — утоплю. Мне тебя не жалко!

Он останавливается в нескольких шагах от меня. Дышит тяжело, из груди вырываются хрипы.

— Одному зараз не можна — сатана прийде. Вин завжди приходить писля конопель. (Одному сейчас нельзя — сатана придёт. Он всегда приходит после конопли. — укр.)

— Без тебя справлюсь. Вали в свой табор!

С неба срываются первые капли дождя. Вдалеке слышны раскаты грома. «Поганое дело — попасть в грозу посреди реки». Не слушая Яшкины уговоры, я разворачиваюсь и продолжаю свой путь. Пройдя несколько шагов, бросаю ему через плечо:

— Кончай канючить. Сам же говорил: не верь, не бойся, не проси... Ты мне никто, кусток гороха у дороги...

Вспышка молнии озаряет округу ярким светом. Я вижу поросший камышом берег, косогор, тёмный лес на вершине косогора, косые струи дождя, пузырями шлёпающие по воде. И тут же звучит раскат грома. Звук такой громкий, что я невольно вжимаю голову в плечи. За спиной причитает Яшка:

— Господи, прости мою душу гришну! Укрий, захисти и помилуйся! Що мени, сироти, залишилося? Каминь на шию, так до дна ракив годувати. Тильки пузири догори. Погубити легко, а душе-то як? Так няньчили дитятку, що не пискнуло. Заколисали — до Страшного суду не встане. Воно зрозумило: сироту годувати не хочеться. Сирота кожному в тягар... (Господи, прости мою душу грешную! Укрой, защити и помилуй! Что мне, сироте, осталось? Камень на шею, да ко дну раков кормить. Только пузыри кверху. Погубить легко, а душе каково? Так нянчили дитятку, что не пикнуло. Убаюкали — до Страшного суда не встанет. Оно понятно: сироту кормить не хочется. Сирота любому в тягость... — укр.)

«Во, запел! С такими присказками только по вагонам ходить, народ жалобить. Но меня этим не проймёшь, я и сам так умею»...

На середине реки дождь превращается в ливень. Можно было и не раздеваться: мой узелок промокает насквозь. От мысли, что мне скоро придётся облачиться в мокрую одежонку и обувь, становится ещё холоднее. Я уже не обращаю внимания на Яшкины причитания: мне бы поскорее добрести до берега. Вот уже и камыш рядом... Не могу разглядеть, где же эта чёртова прогалина в прибрежных зарослях, откуда мы ушли на противоположный берег. Не продираться же сквозь заросли?

«Куда-то я вышел не туда... Здесь у берега становится глубже, чем было на середине реки. Занесла же нелёгкая»... Я останавливаюсь. В душе зреет паника. Подходит Яшка:

— Треба через очерет йти до берега. Ноги будемо ризати, зате виберемося. Вода сильно холодна — у ний довго не можна. (Надо через камыш идти к берегу. Ноги будем резать, зато выберемся. Вода сильно холодная — в ней долго нельзя. — укр.)

Он прав. Сейчас не время искать удобное место. Не отвечая, я направляюсь к зарослям камыша. Становится глубже: сначала по грудь, а потом и по шею. Узелок приходится держать, подняв над головой. Смысла особого в этом нет, зато дождь по макушке не хлещет.

Я не сразу понимаю, в чём причина нестерпимой боли, принизавшей мою ногу от колена до ступни. Первая мысль: какая-то тварь ухватила меня зубами и тащит в пучину. Я начинаю истошно орать. Ничего не понимающий Яшка трясёт меня за плечо. Боль не отпускает. Наконец до меня доходит, что это не сом, не щука, не водяной, а всего лишь судорога. Кричу:

— Нож есть?

— Навищо? (Зачем? — укр.)

— Судорога!

Он показывает забытые мной ножницы:

— Яка нога? (Какая нога? — укр.)

— Левая... Ниже колена!

Яшка набирает воздуха и шустро скрывается под водой. Чувствую: колет с такой силой, что мне кажется протыкает ногу насквозь. Затем следует второй укол, потом — третий. Я пинаю его здоровой ногой и в тот же момент ощущаю, что судорога отпускает. Яшка выныривает:

— Видпустило? (Отпустило? — укр.)

— А полегче нельзя было?

— Ни, не можна. (Нет, нельзя. — укр.)

Порядком изрезавшись острыми кромками камышовых листьев и стеблей, вымазавшись с ног до головы грязью и устав до предела, мы наконец выползаем на берег. Гроза прекратилась, дождь постепенно стихает. Немного бы передохнуть, но куда в такой холод? Трава в этом месте высокая, берег крутой. Нелегко будет добраться до дороги. С чего начать? Первым делом необходимо одеться-обуться...

Меня колотит дрожь. В голове — пустота, в душе — непонятный страх. Никогда ещё не испытывал подобного чувства: кажется, грудь сжали тисками. Вот и пришёл за мной сатана...

Превозмогая боль во всём теле, начинаю выкручивать вещи. Не получается: нет сил напрягать мышцы. Да и какой в этом смысл? «Надену мокрое... Вон Яшка стоит себе и не думает выжиматься»...

— Чё лыбишься, хохол?

— Не треба було волосся ризати: лисому холоднише. (Не надо было волосы резать: лысому холоднее. — укр.)

Мне уже не хочется уходить одному: страшно! Ещё страшнее возвращаться на свалку. Не Кота боюсь — Михеича. В голове всё время стучит: «Не простит он мне этой кражи. Не простит... Если бы прибил за такое, ещё можно понять, но этот-то пальцем не тронет. Вот, что погано!».

Сейчас бы покурить, но куда там? Всё мокрое... И опять из головы не идёт Михеич: «А если и вернуть ему деньги, что это изменит? Когда он помрёт, их передадут сторожу. Кто проследит за тем, чтобы тот их не пропил? Мне-то оставаться на свалке нельзя... А сторож точно пропьёт... У них у всех, как на подбор, рожи красные — по всему видать без горилки жить не могут. Пусть лучше деньги останутся мне... Понимаю, грех... Но Господь-то карает не только грешников... Зачем Михеич рассказал мне эту сказку? Подсказал, что можно грешить, да и только!»

Натягиваю мокрые вещи. Меня колотит... А тут ещё эти мысли.... «Ничего, молитвой любой грех искупается. Только бы сейчас от сатаны избавиться... Кажется, я понял: это он уговаривает меня вернуться на свалку. Страху напустил, думает, расклеюсь, побегу навстречу смерти. То-то радости будет Коту: мало того, что меня в суп отправят, ещё и денег столько из карманов выгребут! Нет, сатана! Не выйдет! Я уж как-нибудь переживу этот страх... И деньги сейчас искать не время. Пусть лежат, где оставил. Целее будут... Нужно идти в табор»...

— Дорогу до табора найдёшь, хохол?

Яшка усмехается:

— А те як же? (А то как же? — укр.)

Выйдя на дорогу, первым делом сообщаю:

— Воровать больше не буду... Так решил....

Он отвечает с нескрываемой издёвкой:

— Не зарикайся: бида лиха. (Не зарекайся: нужда лиха. — укр.)

* * *

Третий день живу у цыган и третий день с ужасом жду встречи с Михеичем. Ещё день-два, и табор двинет куда-то на окраину Донецка. Надеюсь, за оставшееся время я не встречусь со стариком.

Михо говорит, что летом лучше промышлять в городе. Рынок, вокзал, центральные улицы — есть, где торговать поделками из цыганского «золота», воровать и клянчить.

Моя работа — клянчить. Других вариантов нет. Торговать мне не доверят: карманник из меня никакой. Это должно быть в крови, а шлифоваться такое мастерство должно с пелёнок. Мне-то и клянчить уже поздновато, но я похвастал, что умею петь. Михо потребовал исполнить. Позвали дядю Илию, старика-музыканта. Тот принёс скрипку. Под его шикарный аккомпанемент я затянул:

«Много горя и бед мне на долю досталось —

В диких дебрях, в горах, на земле, под землёй.

И повсюду судьба надо мною смеялась,

Украшая виски роковой сединой».

Илия долго цокал языком, нахваливая мой чистый голос и музыкальный слух. Взялся обучить меня игре на скрипке. Михо, конечно, обрадовался: всё ж какая-то польза. Да и мне это дело по душе.

Пока в таборе идут сборы, я подолгу сижу в компании Илии на берегу речки и пиликаю несложные цыганские мотивчики. Старый цыган хочет, чтобы я разучил на скрипке мелодию песенки, которую будет петь младшая дочь Михо — вечно чумазая, черноглазая Ганка, моя ровесница:

 

«С детства смуглая оборванная Ганка

С табором по свету кочевала.

На стоянках, вставши спозаранку,

На базар за матерью бежала.

 

Мать народу лгала ворожбою,

Целый день под окнами маяча,

А отец, обиженный судьбою,

Без удач менял на клячу клячу».

 

Илия — добрый, ещё ни разу меня не бил, хотя поводы были. Чем-то он похож на Михеича — такая же походка, седая борода и перекошенный рот. Только совсем лысый. Чудно смотрится: борода лопатой и лысый череп.

Михо крут на расправу. Чуть что не так — тумак по башке или пинок под задницу. Бьёт несильно, но резко. Бывает, не столько больно, сколько обидно, когда летишь носом в землю, а его дети закатываются от смеха. Впрочем, он и их бьёт точно так же. Одно успокаивает: как только табор окажется в городе, я могу уйти от них в любой момент. Недавно задал себе вопрос: «Что меня здесь держит?». Долго думал, потом сам же себе и ответил: «Держит меня здесь не страх перед Котом, а память о прошлой зиме. Вдруг опять такое случится? Всякое может быть... Тогда табор — спасение. Цыгане знают, где останавливаться на зиму. Есть у них какие-то заброшенные посёлки, где можно перекантоваться. А там, как знать, вдруг за лето к ним привыкну?»

Мой новый «отец» оказался именно таким, каким я себе его и представлял. Типичный цыган: роста среднего, чёрные патлы, косматая борода и такие же брови, глаза навыкате, ходит вразвалочку, работать не любит. Зачем уродоваться, когда есть жена да детей орава? Но здесь все мужики такие: командуют, раздают тумаки и делают вид, что трудятся. Разве можно назвать работой то, чем занимается Михо? Сидит, вытачивает из меди какие-то серьги-кольца-браслеты да в ус не дует. Потом полирует их, лакирует, золотит, ставит клейма. Работа для мужика непыльная. Часок потрудился, поспал, потом коней покормил, поел, выпил, снова поспал, опять потрудился... Я бы тоже так жил... Самое смешное, что эти побрякушки почти не покупаются, а достаток в таборе в основном держится на воровстве и попрошайничестве.

Жена Михо, сварливая и горластая Руфа, на голову выше своего мужа, намного шире его в плечах, а уж про талию и говорить нечего. Как выразился Яшка: «дебелая» — и этим всё сказано. Про таких ещё говорят: баба-конь — работает за двоих, ест за семерых, нещадно ругается по поводу и без повода, а если врежет своей тяжёлой рукой, мало не покажется.

Когда около полуночи мы заявились в табор, мама Руфа уже спала, оглашая окрестности могучим храпом. Слегка подвыпивший Михо встретил нас хмуро, если не сказать, враждебно. Не выразил никакой радости по поводу нашего прихода и старший сын Михо — долговязый парень по имени Боня, по виду чуть взрослее, чем мы. Он даже не ответил на Яшкино приветствие. Единственный, кто встретил нас радостно, — это покрытый лишайными пятнами беспородный щенок по имени Жох. Получив затрещину от Михо, Яшка занялся костром. Мне было приказано спать. Я устроился в куче тряпья у края хозяйского шатра. Наутро, ни свет ни заря, меня подняла Руфа. Бесцеремонно дёрнула за ногу и недовольно пробурчала на какой-то странной смеси русского и украинского:

— Эй, вставай! Так и будешь спать до сраной немочи? (до полного изнеможения — укр.)

Продрав глаза, я увидел спящего рядом Яшку. Он лежал в обнимку с Жохом и чему-то блаженно улыбался во сне. Небось, вспоминал о моих вчерашних угощениях. Оно и понятно: на халяву и уксус сладкий, что уж тогда говорить о сале да конопле?

* * *

На закате солнца я уже в который раз пиликаю давно осточертевший мотив. Скрипка дрянная: всё время нужно подстраивать, к тому же первой струны не хватает, а корпус слегка продавлен. Из-за этого звук выходит поганый. После стаканчика винца Илия посапывает, развалившись на травке и накрыв лицо широкополой шляпой. Он считает, что заслужил этот маленький праздник. Сегодня меня похвалил Михо. А по-другому и быть не могло: это с Яшки никакого проку, а я смогу зарабатывать музыкой. Кто в таборе владеет скрипкой? Илия да я...

Ганка сидит напротив, поджав ноги и не сводя с меня глаз. Молчит. Долгое время я делаю вид, что не замечаю её пристального взгляда. Наконец, мне это надоедает, я опускаю скрипку и без всяких церемоний спрашиваю:

— Чего уставилась?

Девчонка опускает глаза:

— Отец говорит, что вырасту и стану твоей женой.

От неожиданности я на некоторое время теряю дар речи. Нащупываю в кармане подаренную Илиёй сигарету, прикуриваю. «Обругать её? Это можно... Дура — она и есть дура. На кой ляд она мне сдалась? Вечно немытая, нечёсаная оборвашка, ещё и некрасивая... Сегодня утром говорю ей: «Пошли умываться на речку!» А она в ответ: «Зачем красоту смывать?»

................................................................

 1    2    3    4    5    6    7    8

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com