ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Антон КЛЮШЕВ


Об авторе. Контакты

ГЛАВА 2

 1    2    3    4    5    6    7    8

............................................................

Сделав ещё пару глубоких затяжек, я передаю Яшке «косяк». Теперь бить его уже совсем не хочется. «Как мне такое могло прийти в голову? Пусть ржёт, сколько влезет, я тоже посмеюсь. А лучше до конца расскажу ему историю про бедолагу Ивана».

Прикрыв наполовину глаза, он делает глубокую затяжку и надолго задерживает выдох. Я подползаю поближе и беру его за руки:

— Дуй мне в харю!

Он выпускает дым тонкой струйкой, а я ловлю сладковатые клубы ртом, пытаясь впитать в себя оставшиеся после пребывания в Яшкиных лёгких крупицы счастья. И мне кажется, задумка удаётся. Становится ещё приятней и беззаботней. «Как здорово, что я нашёл себе такого друга! Да и Михеич вовремя подвернулся»...

Я валюсь на траву. «Ну, клёво! И чего в прошлый раз так погано вышло? Сонный был, как осенняя муха... А сейчас — совсем другое дело»...

Последние две затяжки мои. Теперь Яшкина очередь ловить ртом дым и выуживать из него то, что прошло мимо меня. Его физиономия тоже светится от радости. «Что бы такого хорошего ему сделать? Не всё ж ему получать от меня по роже? Хватит уже! Небось, натерпелся от молдаван да в этом таборе»...

— Яш, давай я тебе патлы состригу, пока светло! Спалим в костре вместе с твоими гнидами.

Он согласно кивает головой, а с лица всё так и не сходит блаженная улыбка:

— Давай! Мене як мамка ще постригла, так з того часу и ростив волос... Ти тильки казку про Ивана не забудь! (Давай! Меня как мамка ещё постригла, так с тех пор и растил волосы... Ты только сказку про Ивана не забудь! — укр.)

Я усаживаю его на бревно, сам становлюсь на колени и начинаю орудовать туповатыми ножницами. Не теряя времени, Яшка счищает золу с пропёкшейся картошки. Мой рассказ продолжается:

— Короче, прибёг четвёртый слуга. Орёт: «Налетел ветрище страшный, завалил дом на хрен, всех детей его разом и прихлопнуло!»

Яшка присвистывает и крестится:

— Прости, Боже, коли я чужому лиху смиявся! И що зробив Ванько? (Прости, Боже, когда я чужой беде смеялся. И что сделал Иван? — укр.)

— Разодрал одёжу свою, постриг голову, вот как я тебе сейчас стригу, хряснулся на землю и сказал: «Голяком вышел я из мамкиной шмоньки (чрева — жарг.), голяком в неё и пойду. Господь дал, Господь и взял. Да прославится имя Его!» И ничего поганого о Боге он не ляпнул... А тут и последняя беда. Только разделся он голяком, сразу видит: всё тело в болячках. Понял: это — проказа...

Голосом, полным недоумения, Яшка спрашивает:

— Не зрозумив: як це вин зибрався повернутися у шмоньку? (Не понял, как это он собрался вернуться в шмоньку? — укр.)

И точно! На мгновение я задумываюсь, потом до меня доходит:

— А как в неё посылают? «Пошёл ты в...» Только Иван сам себя послал. Усёк?

— Тепер зрозумив. Так видразу б и сказав... (Теперь понял. Так бы сразу и сказал... — укр.)

— Не перебивай! Сейчас пойдёт самое интересное...

Но Яшка всё равно перебивает:

— А що це таке «про-ка-за»? (А что это такое «про-ка-за»? — укр.)

— Хрен знает... Может, сифилис, а может, и хуже...

Пользуясь тем, что я чикаю ножницами у его правого уха, Яшка плюёт через левое плечо:

— Тьфу-тьфу-тьфу три рази, врятуй Боже вид зарази! (Тьфу-тьфу-тьфу три раза, спаси Боже от заразы! — укр.)

— Слухай дальше... В то время закон был: с такой болячкой жить рядом с людями нельзя. За это — смерть! Тогда оставил Иван свою бабу и ушёл в степь. Нашёл там брошенную хату, да и поселился в ней. Теперь, если кто кинет ему кусок хлеба, — Ваня хавает, не кинет — у мужика великий пост.

— У нас краще. Нам можна приходити до людей, за це не вбивають. (У нас лучше. Нам можно приходить к людям, за это не убивают. — укр.)

— Сравнил хрен с пальцем! То ж были дикари — евреи!

Стрижка завершается. Яшка собирает срезанные лохмы и отправляет их в костёр. Вокруг начинает вонять палёным: хорошо, может, комаров спугнёт. Мы принимаемся за картошку. Да и сальцо ещё осталось... Печёная картошка, сало, хлеб — что может быть вкуснее? Ломая буханку, Яшка бубнит себе под нос:

— Хто б дав хлопчику раз хлиба, два рази борщику? Без хлиба — половина обида... (Кто бы дал мальчику раз хлеба, два раза борщику? Без хлеба — половина обеда. — укр.)

После третьего куска хлеба я отваливаюсь на травку. Дожевав своё сало, рядом валится Яшка. Смачно зевнув, изрекает:

— Найився, напився, хоч би з ким погризтися... (Наелся, напился, хоть бы с кем поругаться... — укр.)

Чувствую: самое время продолжить сказку:

— Грызтися обождём. Пусть пока жирок завяжется, а ты слухай дальше... Как-то раз пришла до Ивана его баба, жратвы принесла. Говорит: «Хватит мучиться, какой толк в такой житухе? Прокляни Бога, он тебя и прибьёт».

Ковыряя в зубе, Яшка фыркает:

— Де сатана не зможе, туди бабу направить. (Где сатана не сможет, туда бабу пошлёт. — укр.)

Я щёлкаю его по носу:

— Ага, тока у Ваньки-то «косячка» под рукой не было. И картофана с салом тоже!

Он отвечает таким же щелчком:

— Еврейи сало не йидять! (Евреи сало не едят. — укр.)

«Точно у хлопца не все дома! Как это может быть: им дают сало, толстенное, холодненькое, с мясными прожилками — ну, примерно такое, как наше, а они нос воротят! Удумал же такое дурень цыганский!». Стучу ему по голове пальцем:

— Я тебе в башке дырку сделал — через неё мозги помалёху и вытекли. Какой же дурак не ест сала? Евреи умные, Христос был еврей! Что Христос сала не ел?!

Яшка с трудом сдерживает смех. Закатив глаза, гладит меня ладонью по стриженной голове и приговаривает:

— До лысини дожив, а розуму не нажив! Исус Христос хрещений, а жиди вси не хрещени. Це Иуда народився вид еврейки, а Христос — вид Божой Матери! (До лысины дожил, а ума не нажил! Иисус Христос крещёный, а жиды все не крещёные. Это Иуда родился от еврейки, а Христос — от Божьей Матери! — укр.)

— Чё, правда?

Он крестится:

— Щоб я галушкою придушився, щоб вареники з картоплею и шкварками николи не йив! (Чтоб я галушкой подавился, чтоб вареники с картошкой и шкварками никогда не ел! — укр.)

Яшка присаживается на корточки и достаёт из-за уха второй «косячок»:

— Дурень! Я в Одеси три дни в одного жида жив. Вин мени уси рассказал. Древни еврейи йилы сало! Один раз вони захотили пожартувати над Христом. Накрили коритом свиню з поросям. Запитують: хто там? А Христос над ними пожартував. Говорить: там баба з дитиною. Видкривають — и точно! З тих пир еврейи не йидять сало. Думають, що люди народжуються вид свиней. (Дурень! Я в Одессе три дня жил у одного жида. Он мне всё рассказал. Древние евреи кушали сало. Один раз они захотели пошутить над Христом. Накрыли корытом свинью с поросёнком. Спрашивают: «Кто там?» А Христос над ними пошутил. Говорит: «Там баба с ребёнком». Открывают — и точно! С тех пор евреи не едят сало. Думают, что люди рождаются от свиней. — укр.)

Я принимаю раскуренную «мастырку» и насмешливо интересуюсь:

— Умный мужик! А что ж он тебе про обрезание не рассказал?

— А чого про нього розповидати? Вин мени його показував! (А что про него рассказывать? Он мне его показывал! — укр.)

Делаю затяжку и выпускаю дым тонкой струйкой:

— Весёлый еврей попался! Он что, тебя... того? — я делаю соответствующий жест.

— Ни, вин мене фотографував. Роздягав до гола, говорив показувати йому те хрин, то задницу, а сам фотографував. За це вин мене салом кормил! До мене не приставав, що я пидор? (Нет, он меня фотографировал. Раздевал до гола, говорил показывать ему то хрен, то задницу, а сам фотографировал. За это он меня салом кормил! Ко мне не приставал, что я, пидор? — укр.)

— Ты-то не пидор, а еврей этот — точно пидор. На хрена он тебе обрезанного показывал? Так только пидоры поступают. Они произошли от Иуды!

Приняв от меня папироску, Яшка заходится от смеха:

— Вид Иуди? Хто тоби це сказав? (От Иуды? Кто тебе это сказал? — укр.)

— Темнота! В Библии написано! Христос так и сказал: «Кто хоть одного малого ребетёнка... того... — Я опять делаю пахабный жест. — ...Того надо удавить». А кто удавился? Иуда! Значит, все эти пидоры произошли от Иуды!

После глубокой затяжки, он убеждённо отвечает:

— Я читати не вмию, а тоби вирю! (Я читать не умею, но тебе верю! — укр.)

От этого признания на душе становится по-особенному легко и спокойно. «А может, это конопля так действует? Может и она... Какая разница?». В этот момент я отчётливо понимаю, что не зря прожил последний год, не зря мучился от холода и голода на постылом заводе, не зря обчистил Михеича. «На хрена деду эти богатства? Какое ему дело, что прочтут над могилой, какой сделают гроб и в каких шмотках схоронят? Закапывать деньги? Это дурость! Деньги должны служить живым».

Мне кажется, вокруг изменился мир. Каждый дрожащий на ветру осиновый листик приветливо машет мне, посылая привет. Гнётся камыш на ветру у самого берега — тоже понятно: склоняет передо мной голову. Яшка считает меня старшим братом. Сам сказал: «Он мне верит!». Чудо какое-то, а не жизнь! И при этом денег-то сколько осталось! Душа моя ликует: «Это же сколько косячков можно купить! Сколько радостей ещё впереди! И жизнь такая большая-большая»...

От приятных мыслей меня отвлекает Яшкин голос:

— Ну и що писля з Ванько сталося? Послав вин свою бабу собаци пид хвист або прокляв Бога? (Ну и что потом с Ванько случилось? Послал он свою бабу собаке под хвост или проклял Бога? — укр.)

Я неспешно докуриваю. Чувствую: последняя затяжечка — самая сладкая. Не открывая глаз, продолжаю сказку:

— Ага, послал... Она ушла и больше не возверталась. Померла... Остался Иван совсем один. Типа, как я... И вот как-то раз пришли к нему его дружки напоследок проведать. О чём говорить? Ясное дело, о Ванькиных бедах. За что ему всё это? Думали-думали и решили, что за грехи. Не может же Господь за просто так кару на людей насылать?

— Так ото ж! А я що кажу? Зализ у багатство — забув и братство! (Так вот то ж! А я что говорил? Залез в богатство — забыл и братство! — укр.)

В этот момент меня осеняет:

— Яшка, ну-ка скажи: мы теперь с тобой братья?

Глотнув газировки, он шумно отрыгивает. То ли от этого звука, то ли ещё от чего ему становится очень весело. Я терпеливо жду, пока Яшке не надоест кататься в пыли, задыхаясь от смеха. С ответом не тороплю: и так ясно, что теперь мы братья. Как-никак я буду жить в той же семье, что и он. К тому же нас сближает то, что мы оба не цыгане, что одного возраста, что оба воры и бродяги.

Вволю повеселившись, Яшка отвечает:

— У жебрака не бувае брата. И друга не бувае. Безпритульний, як горох у дороги: хто мимо йде, той и зирве. Горох гороху в житти не допоможе. Жити потрибно самому. Тоди якщо з иншим що случиться, не прийдеться сопли витирати... Говоришь, до Ванько друзи прийшли? Брешешь! Гетьман та жебрак — без друзив. Зрозумив? (У нищего не бывает брата. И друга не бывает. Беспризорный, как горох у дороги: кто мимо идёт, тот и сорвёт. Горох гороху в жизни не поможет. Жить нужно самому. Тогда если с другим что случится, не придётся сопли вытирать. Говоришь, к Ванько друзья пришли? Врёшь! Гетман да нищий — без друзей. Понял? — укр.)

Меня пугает даже не то, что он сказал, а то, как он это сказал: зло, с трудом сдерживая слёзы. «Что это с ним случилось? Только что всё было хорошо, и вдруг — на тебе! Нужно попытаться его вразумить»...

— А я верю, что у нищего может быть брат. Не пойму, чего ты боишься? Ничего, поживём немного вместе — сам попросишься побрататься...

Яшка заходится хриплым, злым смехом. Сквозь кашель, передразнивает меня:

— А я вирю... — не вир! Бойишься... — не бийся! Попросишься... — не проси! Запамьятай: не вир, не бийся, не проси! А по иншому не виживешь... (А я верю... — не верь! Боишься... — не бойся! Попросишься... — не проси! Запомни: не верь, не бойся, не проси! А по-другому не выживешь... — укр.)

— Ты чё? Обкурился?

Он закуривает обычную папиросу, и я вижу, как у него дрожат руки:

— Видходнякы... Зараз буде погано, у тебе теж почнеться... Давай, закинчуй свою казку. Тильки якщо кинець поганий, краще заткнися. (Отходняки... Сейчас будет плохо, у тебя тоже начнётся... Давай, заканчивай свою сказку. Только если конец плохой, лучше заткнись. — укр.)

— Не, у меня всё клёво... Ладно, слухай... Пока говорил Иван со своими друганами, пришёл ещё один. Говорит: «Не только на грешников падает кара с небес. Бог иногда тоже бывает жестоким. И не всегда справедливым».

— Покарае Вин тебе за таки казки, Антон... Дурень ти! Як це Бог не справедливий? (Накажет Он тебя за такие сказки, Антон... Дурак ты! Как это Бог несправедливый? — укр.)

— От дурня слышу! А справедливо было посылать своего сына, Иисуса Христа, на крест? Вот и Ванька мучился несправедливо... Зато люди всегда будут помнить, каким был Христос и как он умер. И про Ивана будут знать, что можно согрешить самую малость, а беда свалится во какая!

Яшка силится переварить эту мысль, но у него ничего не получается. Я вижу, как в отблесках огня сверкают его глаза, да папироска бегает из одного угла рта в другой. Наконец, он не находит ничего лучше, чем сказать:

— От и тебе покарае Бог за Михеича... (Вот и тебя накажет Бог за Михеича... — укр.)

— Кто бы ещё базарил! Сало жрал? Коноплю курил? Ты же знал, откуда взялось это добро?

— Ничого не знав! Мене там не було, ти сам старого обкрав. (Ничего не знал! Меня там не было, ты сам старика обокрал. — укр.)

Я поднимаюсь с места, Яшка продолжает сидеть, ковыряя прутиком в углях. Как ни паршиво, но его слова достигли цели. В душе начинает тлеть пока ещё слабенький уголёк страха. Настроение начинает портиться. Компания этого волка-одиночки начинает всё больше и больше меня тяготить. Оно и не удивительно: жрёт на мои деньги и меня же этим попрекает!

..........................................................

 1    2    3    4    5    6    7    8

Видеоролик видеоэндоскопия.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com