ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Антон КЛЮШЕВ


Об авторе. Контакты

ГЛАВА 2

 1    2    3    4    5    6    7    8

* * *

Пока его нет, я любуюсь своим богатством. «Хорошо, мамка научила цифрам... А деньги-то считать большого ума не надо: сначала разложить по кучкам, чтоб в каждой было ровно по десять гривен, потом счесть сами кучки». После первого раза сам себе не поверил — двести сорок гривен! «Это же что такое получается? На такие деньги можно та-а-ко-го накупить!»

После очередной выкуренной сигареты меня одолевают сомнения: «Откуда такие деньги у деда? Может я ошибся?». Пересчитываю второй, третий, четвёртый раз, а всё выходит одно и то же: двести сорок, хоть ты тресни!

«И куда теперь всё это деть? Нести в табор опасно. Цыгане пронюхают — сопрут. Не сопрут, так отнимут... На хрена я показал деньги Яшке? Разболтает ведь... Придёт сюда Михо, топориком меня по жбану — тюк! А денежки — себе! Потом на Кота свалят: цыганча, они же хитрые! А разве я дурак? На что мне дана голова? Чтоб сало есть?»

Я складываю десять кучек в одну — получается ровно сто гривен. «Это — первая заначка. Её спрячу в лесу. Найду дупло — туда и положу. Вторую заначку, тоже сто гривен, заверну в пакет и прикопаю в землю у берега. Чем копать? Да хоть ножницами, земля-то ведь рыхлая... Остаётся ещё четыре кучки — всего сорок гривен. Половину заныкаю в трусы, остальное рассую по карманам... Опять же спасибо матери — научила деньги в трусах прятать: нужно крепко-накрепко перетянуть бечёвкой и привязать всё это узлом к резинке»...

Прикопав одну сотенку у берега и пометив место одному мне понятными знаками, я ухожу в лес. Нужно успеть, пока никто сюда не заявился.

* * *

Зря я спешил... После того как все заначки припрятаны, мне приходится ждать ещё очень долго. Ничего хорошего в таком ожидании нет: мало ли кто появится из-за косогора? Хорошо, если Яшка. А вдруг Кот? Или Михо с топором? На всякий случай я намечаю путь отступления — брошусь вплавь на тот берег. Сомнений нет: «Вода хоть и холодная, но я выдержу. На том берегу лес — пусть попробуют догнать»...

Когда мне начинает казаться, что Яшка уже не вернётся, он всё-таки появляется на вершине косогора. Присматриваюсь: в руках — сумка, в зубах — папироса. «Не обманул, хохол цыганский»...

Подойдя ближе, он бросает на траву сумку и с трудом переводит дух:

— Михо сказав, чо тоби мисце в табори буде... Не забудь: йому десять гривень! Пишли, отут недалеко брид, про нього нихто не знае, потрибно перебратися на той берег. Сховаемося в лиси, а в табир пидемо до ночи. (Михо сказал, что тебе место в таборе будет... Не забудь: ему десять гривен! Пошли, тут недалеко брод, о нём никто не знает, нужно перебраться на тот берег. Спрячемся в лесу, а в табор пойдём к ночи. — укр.)

— А чё сейчас в табор не уйти? На хрен по ночи шляться?

Яшка крутит пальцем у виска и очень злится:

— Голова не на те, щоб тильки кашкет носить! (Голова не на то, чтоб только кепку носить! — укр.)

Пнув ногой сумку, он напоминает мне о другой опасности:

— А це в табир понесемо? И що потим? Налетять хлопцы, видразу уси зжеруть, будеш палець обсмоктувати на ничь. (А это в табор понесём? И что потом? Налетят хлопцы, сразу всё сожрут, будешь палец обсасывать на ночь. — укр.)

Я подхватываю сумку:

— Ладно, погнали!

* * *

«Поганый брод, ой поганый!» Брести приходится по колено в глине да по пузо в холоднющей воде. Идущий впереди Яшка несёт узелок с нашими вещами, я тащу на плечах тяжеленную сумку. «И что он туда нагрузил? Надо было поглядеть»... Но самое паршивое не тяжесть, а холод. В студёной воде ноги двигаются, как деревянные. Выбивая чечётку зубами, Яшка бодрит себя прибаутками:

— И холодно, и голодно, и мамка далеко... Добре лежать на печи та йисти в хати калачи... Змок, як вовк, змерз, як пес, та й ничого не заробив... (И холодно, и голодно, и мамка далеко... Хорошо лежать на печи да есть в хате калачи... Промок, как волк, замёрз, как пёс, а так ничего и не заработал... — укр.)

— А к мамке не хочется?

Без раздумий он отрезает:

— Пила вона дуже багато. Може, и померла вже... (Пила она больно много. Может, и померла уже... — укр.)

— Моя точно от этого померла... А батьку убили. А твой отец куда делся?

Яшка молчит. Видать, не хочет говорить на эту тему. Ну и ладно... Хотя лучше бы разговаривать, чем стучать на всю округу зубами...

— Чё, замёрз?

— Ага... Поганый порося и в Петривку мерзне... (Ага... Плохонький поросёнок и в Петров день мёрзнет... — укр.)

— Слышь, башка твоя болит, или как? Зря я тебя железякой огрел...

— Не прав вовк, що козу зъив. Не права коза, що в лис пишла. (Не прав волк, что козу съел. Не права коза, что в лес пошла. — укр.)

— Да не хлюпай так водой — шмотки забрызгаешь!

Немного погодя он отзывается:

— Ну-ка, скажи, що це таке: «Водою йде, не хлюпне, очеретом — не шелесне»? (Ну-ка, скажи, что это такое: «Водой идёт, не хлюпнет, камышом — не зашелестит»? — укр.)

— Хрен знает...

В ответ он смеётся:

— Яка головонька, така й розмовонька! Дурень, це ж проминь сонця! (Какая голова, такой и ответ. Дурень, это же луч солнца! — укр.)

— И точно!

На другом берегу мы располагаемся прямо напротив брода. Если кто намерится переходить, будет не только видно, но и слышно. «Молодец Яшка! Клёво придумал: тот берег как на ладони — незаметно сюда не дойти. Да и брод этот — цыганский. Вряд ли о нём знает Кот»...

В сумерках собираем костёр. Яшка чиркает спичкой, запаливает кусок газеты и хитро мне подмигивает:

— А що це таке: «Доки батько народився, син по свиту находився»? (А это что такое: «Пока батька народился, сын по свету находился»? — укр.)

Ломая о колено сухие ветки, я сердито отрезаю:

— Назовёшь дураком — получишь по морде.

Яшка долго дует, помогая костру разгореться, и только когда языки пламени начинают лизать ветви, он отвечает с обидой в голосе:

— Батька и син — це вогонь и дим. (Батька и сын — это огонь и дым. — укр.)

Я вываливаю содержимое сумки на землю. «Ого! Буханка белого хлеба, картофан крупный, пара бутылок лимонада и пачка »Беломора». Красота!». Одно мне не нравится — папиросы.

— На хрена «Беломор» брал? Лучше бы сигарет купил...

Яшка с многозначительным видом достаёт из кармана штанов спичечный коробок и вертит им у меня перед носом:

— А це бачив? Конопли! (А это видел? Конопля! — укр.)

Открываю коробок и нюхаю: точно она! Курил её всего один раз в жизни. Не взяло. И как оно могло взять, если всего-то и досталось, что пара затяжек? А в коробке много. Пару косячков хватит забить, не меньше...

— Часто куришь?

— Як знайду, так и курю. А що робити? Гирше вже не буде, и так Бог покарав... (Как найду, так и курю. А что делать? Хуже уже не будет, и так Бог наказал... — укр.)

— И чё, после этого легче?

Он утвердительно трясёт головой:

— А те як же? Зараз раскумаримось — побачишь! (А то как же? Сейчас раскумаримся — увидишь! — укр.)

— А мне мамка говорила, что нужно терпеть, и Бог даст...

— Ага, обицяв Бог дати, тильки велив почекати. (Обещал Бог дать, только велел подождать. — укр.)

— А Михеич говорил, что Бог никого не карает: люди сами себя наказывают.

— Ой-ой-ой, — Яшка потешно падает на колени, крестится и отвешивает поклон, касаясь лбом земли:

— Боже ти мий, за що ти мене караешь? Чи я коли в церкву ходжу, чи я коли корчму мину? (Боже ты мой, за что ты меня караешь? Я ли не в церковь хожу, я ли не миную корчму? — укр.)

Не обращая внимания на его гримасы, я спрашиваю:

— Хочешь сказку расскажу про одного мужика и Бога? Её Михеич то ли придумал, то ли услышал где-то...

— Ага, казки — це добре! (Ага, сказки — это хорошо! — укр.)

— Погоди, дай припомню...

Усевшись на брёвнышко, я вспоминаю, что там было в самом начале, при этом наблюдая, как Яшка раскладывает картофелины у края костра — там, где нет огня, но есть жар. Закончив с этим делом, он начинает набивать «косячки».

— Значит, давно-давно жил на земле один мужик и звали его, кажись, Иван... Ага, точно, Иван... Или Ион? Ну не важно... Пускай, Иван...

— Москаль, чи що? (Русский, что ли? — укр.)

— Не, еврей!

Яшка перебивает:

— Як витчим говорив, жид и собака вира еднака. (Как говорил отчим, еврей и собака одной веры. — укр.)

С этими словами он выдувает из папиросной гильзы табак и начинает мять его на ладони пальцем. Затем аккуратно крошит ссохшиеся кусочки «плана» и начинает всё перемешивать. Закончив, нюхает и блаженно вздыхает. Даёт понюхать мне, потом начинает набивать гильзу. Я продолжаю:

— Прикинь, Иван мужик был правильный. Не грешил, в церковь ходил, не пил, не подкуривал... А богатый был — жуть! Короче, не то, что мы с тобой голь подзаборная... Было у него скотины всякой — до хрена и больше... Ну, там ещё дом, земля, слуги — это само собой... Жена была красивая, семь пацанов и три девки... Добрый мужик был...

— Не, брешеш. Багатий добрим не бувае. Чекаеш добра вид пана, як правди вид лиса. (Не, врёшь. Богатый добрым не бывает. Не дождёшься добра от пана, как и правды от лиса. — укр.)

— Не сбивай! Делай свою мастырку (папироску с коноплёй — жарг.) и слушай, чё тебе говорят!

— Добре, бреши дали — складно виходить... (Ладно, ври дальше — складно получается... — укр.)

Туго набив папироску, Яшка закручивает кончик, чтобы не просыпалось наружу. Принимается за вторую. Я тем временем продолжаю:

— Началась у евреев война. Ты не видел — не поймёшь... Хреновое дело... У меня молдованы папку на войне убили, хату спалили...

При упоминании о молдованах Яшка согласно кивает головой. Видать, тоже от них натерпелся.

— Ивану крепко досталось. Сначала один слуга прибёг, орёт, что враги волов и ослов увели. Потом другой слуга прибёг, говорит: упал с неба огонь, спалил всех овец и слуг. Потом третий бегит, орёт, что халдеи верблюдов угнали, пастушкам кишки выпустили... Халдеи — это, как Флинт с Котом, понял?

— Ага, и став вин багатий, як пес рогатий... Вогонь з неба — це що? Бомби? (Ага, и стал он богатый, как пёс рогатый. Огонь с неба — это что? Бомбы? — укр.)

— Дурак ты, хохол! Какие бомбы две тыщи лет назад?! Это Господь послал такую кару!

Яшка усмехается:

— А, ну я ж сказав! А ти: жид гарний, не гришив, у церкву ходив... — он коверкает слова, давая понять, что такие достоинства, как «гарний, не гришив, у церкву ходив», вовсе не гарантируют Господней милости, — Бог просто так западло не робить. Мене за мамку покарав, тебе, мабуть, за мамку, мабуть, за папку. А еврея — за те, що багатий! Або тильки за те, що еврей! (А, ну я ж сказал! А ты: еврей хороший, не грешил, в церковь ходил... Бог просто так западло не делает. Меня за мамку наказал, тебя, может быть, за мамку, а может быть, за папку. А еврея — за то, что богатый! Или только за то, что еврей! — укр.)

Выпалив последние слова, он выпучивает глаза и ворошит на голове копну волос, изображая еврея.

— Ты чё, обрезанных не любишь?

— Яких ще обризаних? (Каких ещё обрезанных? — укр.)

— Ну евреев...

— Так ну! Сказав теж... Жиди, як цигани, тильки дуже розумни. Чо йих не любити? Нехай живуть... Хто б мене любив? А чо вони обризани? (Да ну! Сказал тоже... Жиды, как цыгане, только очень умные. Чё их не любить? Пускай живут... Кто бы меня любил? А чё, они обрезанные? — укр.)

— Не знаешь? Ну, ты даёшь! Они же своим хлопцам шкурку с хера обрезают.

— О, це я бачив! Тильки не зрозумию за що таке покарання? Це ж боляче, гирше, ниж ти мени по башке триснув! (О, это я видел. Только не пойму, за что такое наказание? Это ж больно, хуже, чем ты мне по голове треснул! — укр.)

Яшка выбирает из костра тлеющий прутик и осторожно прикуривает, прицелившись зрачками в кончик беломорины. Я выпиваю сладкой газированной водицы и прикрываю глаза от удовольствия:

— Это у них не наказание, а такая жертва Богу. У православных на крещении окунают в холоднющую воду, у них — шкурку режут. Чик, и всё! Считай, поклялся служить Господу.

В ответ он кривит физиономию:

— Брешешь! Скажи, Христос обризаний? (Врёшь! Скажи, Христос обрезанный? — укр.)

— Ну...

— Христос — Бог?

— Спрашиваешь!

Яшка передаёт мне «косячок», я затягиваюсь, а он торжествующе ухмыляется:

— Так Вин що сам соби служити заприсягся? (Так Он что, сам себе служить поклялся? — укр.)

Он улавливает недоумение на моём лице и закатывается от смеха. Повалившись на спину, Яшка болтает в воздухе ногами и бьёт себя ладонями по животу:

— Сам винуватий. У нас у табори баба Рая говорить: «Довгим язиком тильки миски лизати». (Сам виноват. У нас в таборе баба Рая говорит: «Длинным языком только тарелки лизать». — укр.)

Я уже примериваюсь, как бы побольнее пнуть его ногой по заднице, но до меня доходит: это конопля начала своё действие. Да и он спешит меня успокоить:

— Кури-кури, зараз добре буде. Ну и що з цим Ванькой-жидом потим було? (Кури-кури, сейчас хорошо будет. Ну и что с этим Ванькой-евреем потом было? — укр.)

.............................................................

 1    2    3    4    5    6    7    8

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com